Hug me.

- Ты должен перестать бояться людей – они не причинят боль взрослому. Никто больше не станет бить тебя и насиловать. Ты должен принять тот факт, что стал сильнее отчима и лучше матери, которой было страшно. – Сокджин усмехается нелепости речи Намджуна. Он спрашивает, знает ли доктор, сколько раз ему говорили подобное, но страхи словами не излечить – ему нужно было что-то другое, и пока никто не додумался, что действительно может помочь. - А что насчёт тебя? – Сокджин ставит руки на стол, вглядываясь в ясные глаза Намджуна, не позволяя тому скрыться за умными словами и переводами темы в другое русло; заставляя смотреть только на него и молчать, ведь кое-чему он научился у Намджуна – задавать вопросы чётко. Возможно, в докторе, и правда, был толк. – Ты однажды сказал, что существуют открытые шрамы и те, которые под кожей – спрятанные от общества и незнакомцев. Что насчёт ваших шрамов, доктор Ким? - Здесь психоанализом занимаюсь я, а не ты, - поразмыслив немного, заявил Намджун и встал из-за стола. Он получил достаточно ответов по итогам гипноза на сегодня. Картина характера Сокджина легко рисовалась, но редкие предложения, вопросы и взгляды – стирали её детали и Джин вновь оставался тайной, секретом, который Намджун пытался раскрыть, запутываясь в сетях слишком тёмных глаз и мягкости голоса; в стонах, когда тому снились кошмары и мимолётных улыбках; в твёрдости и неуверенности. Дикий коктейль с именем «Джин». Сокджин оставался на кухне, водя пальцем по щербатому ободку пустой кружки, на дне которой был узор из чаинок. Намджун рассказал о своих личных резцах днём позже, когда приехал с выпивкой и едой, наливая Сокджину вино с приятным мускатным послевкусием. Он непременно решил, что нужно расслабиться после гипнотической процедуры. - Если я снова напьюсь, то мне будут сниться кошмары, - предупредил Сокджин, делая глоток и закрывая глаза, ощущая, как тёплое вино приятно обволакивает горло – оно вскоре отражается на покрасневших щеках. На этот раз играла классика. Кто-то невидимый, перебирал пальцами по чёрно-белым клавишам - Сокджин тоже когда-то мечтал найти занятие по душе и делать большие успехи, а вместо этого он был заперт в четырёх стенах напротив компьютера, редактируя отвратительные тексты, шлифуя их, превращая в более-менее стоящие. Намджуну также нравилась музыка, и он шевелил пальцами на манер сумасшедшего пианиста. - Если тебе будут сниться кошмары – обещаю обнимать тебя всю ночь, - бормочет Намджун, точно не зная – вслух сказал или просто подумал. Он по-прежнему сидел на диване, а Сокджин, забыв про своё вино, не мог оторваться от отрешённого, прибывающего в лёгком опьянении Намджуна, с закрытыми глазами покачивающего головой из стороны в сторону в ритм. Интересно, понял ли он, что сказал или это показалось Сокджину? Может, во всём виноват алкоголь? В камине потрескивали дрова, языки пламени отражались на лице Намджуна, а Сокджин никак не мог укротить желание прикоснуться к золотистой коже – желание было столь ощутимым, что отдавалось покалыванием в подушечках пальцев. Эти его слова-обещания, они въедались под кожу, но также Сокджин боялся, что тот ответит взаимностью. Или не ответит. Хотелось рвать на голове волосы, будто это могло избавить от смешанных, противоречивых эмоций. Намджун, почувствовав на себе пристальный взгляд – открыл глаза. Музыка заглохла – пластинка закончилась и гостиная погрузилась в безмолвье, давящее со всех сторон. Намджун поднялся с дивана, сменил диск и опустил иглу на его чёрную гладь. Тяжёлые ноты; всплески звонких. Ми-бемоль минор. Элегия Рахманинова покрывала комнату от потолка, тенями-щупальцами обволакивая каждую деталь, делая их абсолютно незначительными, потому что кроме слушателей и эмоций - музыке не требовалось ничего, и она старалась уничтожить весь осязаемый мир хотя бы на несколько минут. И заточённые в этой мелодичной ловушке Намджун и Сокджин, находящиеся в нескольких метрах друг от друга, разговаривающие прожигающими взглядами. Намджун оставляет кружку вина на столике рядом с граммофоном и пробирается к Сокджину, наступая на клавиши под ногами. Это кажется ему бредом, но слишком очевидно, что Джин не против, хотя и боится. Жутко боится и пытается скрыться в тенях, отвести взгляд, обуздать желание протянуть руки к Намджуну, потому что тот был единственным человеком, способным спугнуть ночные кошмары, прогнать их и запереть в клетку до следующей одинокой ночи, когда Сокджин вновь будет скрежетать зубами оттого, что Намджуна нет рядом. Он наклоняется над креслом, осторожно расставляя руки по сторонам, опираясь ладонями в ручки. Намджун смотрит точно в душу Сокджина – в то время как у самого на лице ни одной эмоции - его невозможно прочитать. В глазах играют огоньки, отражающиеся из камина, словно пляшущие ритуальные танцы – древние и жуткие, но не менее притягательные; глаза Сокджина тёмные и мягкие, и Намджун готов утонуть в их омуте, полном чудовищ и сразить их, понимая, что грозится стать Рыцарем Печального Образа, сражаясь с несуществующими великанами-мельницами. Постараться избавиться от всего, что причиняет Сокджину боль. Джин бессознательно облизывает губы, и ловит лёгкую улыбку Намджуна, прежде чем он накроет его своими губами – влажными и тёплыми, с привкусом вина, фруктов и шоколада. Неуверенно Сокджин берётся за ворот рубашки Намджуна, притягивая его ближе к себе, и выдыхая в его рот, когда тот оттягивает нижнюю губу, легко покусывая её. Несмотря на заносчивость и высокомерие, хладнокровность и патологический мудизм – поцелуи Намджуна лёгкие и ненавязчивые. Он отрывается от Сокджина, беспокойно вглядываясь в лицо и округлившиеся глаза. - Я не собираюсь делать что-то против твоей воли, - прохрипел Намджун, касаясь сухой ладонью щеки Джина. - Это не против воли, - бормочет Сокджин, смущаясь собственных вырвавшихся мыслей. Намджун завязывает ему на глаза чёрную ленту, ту же, использованную когда-то для прогулки по Зеркалу, потому что Сокджин не выносит пристального взгляда. Он погружается во тьму и чувствует, как руки Кима избавляют его от одежды – помогает стянуть свитер через голову и поправляет повязку. Сокджин не чувствовал себя неловко или уродливо, пока пальцы Намджуна смело проходились по его шрамам, и губы касались отчётливых грубых рубцов – каждого из них. Он слышит, как трещит ширинка джинсов и в следующее мгновенье ощущает холодок по коже, тут же заменяемый горячими руками Намджуна по его бёдрам и ягодицам. Изо рта выходит невольный стон, когда Джун проводит языком по углублению шеи, спускаясь на грудь, где трепещет в сумасшествии непослушное сердце. Музыка доносится с первого этажа – приглушённая, еле разборчивая и Сокджин пытается сосредоточиться на нотах, в то время как Намджун подводит его к кровати и заставляет опуститься на неё. Он сглатывает тягучий комок, застрявший в горле и звуки – стучащие, звонкие, прорезаются в подсознание, и Сокджин не понимает, что происходит, но рад, что не может увидеть этого. Намджун переворачивает его на живот, поднимая бёдра и Джин кряхтит, сжимая простыни руками и зубами, пытаясь остановить навернувшиеся от боли слёзы. - Тише, - пробивается заботливый шёпот Намджуна сквозь поволоку паники и возбуждения. Сокджин задыхается, хватаясь за Намджуна и царапая его спину, когда тот медленно входит. - Сними её, - неразборчиво просит Джин, и до Джуна не сразу доходит, что тот имеет в виду. Он стягивает повязку, останавливаясь и вглядываясь в мутные зрачки. Сокджин рассматривает лицо Намджуна, со стекающими капельками пота со лба, и прилипшими, выкрашенными в белый волосами к вискам; проводит рукой по острым ключицам и груди, легко и настороженно, точно трогает мраморное изваяние, вдруг ожившее и принявшее человеческий облик. Кажется, Намджун никогда не был таким настоящим, как и сам Сокджин. Он дёрнулся, когда Джун двинулся вперёд и прикусил опухшую губу, зажмуриваясь от неожиданности, и неприлично постанывая. Намджун обнимает Сокджина сзади, прижимаясь ближе, и в этот раз целуя шею без опасения, что тот заметит. Джин закрыл глаза, с безмятежной негой водя пальцами по бледнеющим в темноте рукам Намджуна, пока тот мурлычет что-то ему на ухо. Или, скорее, рычит. - Расскажи о себе, - бормочет Сокджин, переворачиваясь лицом к Намджуну. Тот удивлённо скидывает бровями и ерошит слипшуюся от пота чёлку. Не знает, что сказать – вообще. Намджун никогда не открывал перед кем-либо душу, как правило – это делали перед ним, а он рассматривал их с точки зрения доктора психологии и ставил диагноз. Были менее и более запущенные случаи, но в одном Намджун был уверен наверняка – все были психами. Просто некоторым удавалось скрывать сей факт, например, ему, а другим, как Сокджину – было сложнее. - Я не знаю, что ты хочешь услышать. - То, чего не должен слышать кто-либо ещё, - уверенно заявляет Сокджин. Намджун улыбается его наглости и рисует узоры, проводя пальцем по плечам Джина. - Ну, мне двадцать пять. - Я не знал, что ты младше меня. - А ещё я вырос в приюте, - продолжает Намджун. – Разномастная компания психов и нормальных, гениев и просто смышлёных. Я стал практикующим нестандартные методы лечения психотерапевтом. Умён не по годам - как называли воспитатели. Память помогла во многом – сдать экзамены на отлично и поступить в медицинский, написать докторскую, получить сертификат для практики. И всё это до двадцати трёх. - Это всё не то, - морщится Сокджин, мотая головой. – Что заставило тебя жить здесь – в пустом доме? Слишком большом для одного? Здесь же куча комнат… Намджун молчит несколько минут, обдумывая ответ. Он смотрит прямо в потолок и вспоминает потрескавшиеся линии, которые он самостоятельно закрашивал много лет назад, обвалившиеся углы двери – она, кстати, была другой – пришлось заменить на новую, с запирающейся ручкой. Таких раньше в доме не имелось. Только самодельные крючки и покрывшиеся эрозией щеколды. Комната меняется на его глазах, и в углах стоят несколько кроватей со взбитыми подушками и кучами фантиков. Потом это исчезает и Намджун встречается с пристальным взглядом Сокджина, лежащим рядом и ожидающим ответов. Возможно, ему и правда интересна эта история, в то время как Намджуну она уже просто надоела – он переживал её слишком часто – плюс-минус один раз ничего не изменит. - Удивительная эта штука - память, не находишь? Все черпают в неё как можно больше, чтобы это пригодилось в будущем, ну а я забивал её книгами, надеясь, что это как-то вытеснит остальное, - задумчиво проговорил Намджун. - Это и был приют, - произносит он глубоким голосом и Сокджин замирает, напрягается, отчего Намджун улыбается ему – выходит криво и не искренне. – Здесь стояло шесть кроватей – три с левого бока и три с правого. Моя была в центре. По сторонам спали Хосок, Юнги, Тэхён, Чимин и, самый младший, только прибывший – Чонгук, у окна, заявляющий, что ему нравится смотреть на луну - наглый засранец. Мы оберегали его все вместе и постоянно таскали вкусности со столовки. Защищали от придурков с других комнат, например, в соседней жил толстяк и постоянно шпынял Чонгука, чтобы тот отдавал все сладости ему – конечно же, мы хорошо проучили наглеца. Было, вообще-то здорово, и мы скучали друг по другу, когда приходилось прощаться на каникулы – возвращение к родителям было отнюдь не самым лучшим моментом, потому что… ну, знаешь, неделя с теми, кто сбагрил тебя на попечение чужим людям в надежде, что ты добьёшься всего сам – не самое приятное. В марте здесь случился пожар – возгорелась проводка. Мы спали. Было около трёх ночи, когда толстяк завизжал, поднимая всех на ноги. Первый этаж был в огне, и дым перекочёвывал на второй, а языки пламени беспощадно слизывали новенькую утварь, поднимаясь выше, по лестнице, и грозясь пожрать всё на своём пути. Дети, подростки, в пижамах и без – носились, точно оголтелые муравьи, плача и крича - они кидались в окна и разбивали свои кости о твёрдую землю, а воспитатели пытались успокоить нас, хотя сами готовы были последовать за самыми глупыми "смельчаками". Я потерял их из виду. Мимо пронёсся Хосок с телом Тэхёна на себе, а Юнги и Чимина я не встречал. Пытался найти Чонгука, но совершенно ничего не видел. Казалось, я мог плеваться дымом. Моя одежда тлела, а сознание туманилось, и последнее, что я увидел прежде, чем пожарник перехватил меня от свалившейся балки – испуганные глаза неизвестно откуда выскочившего Чонгука. Я до сих пор помню немой возглас и огонь, поглотивший всё вокруг. Очнулся в больнице с лёгкими ожогами, от которых даже шрамов не осталось. И где же она, справедливость? – Намджун горько хмыкнул. – У меня ни шрамов, ни потерянных конечностей и даже болезней лёгких нет, а позже я узнаю, что никто из нашей компании не выжил. На Хосока и Тэхёна обвалилась балка, Юнги потерял сознание ещё на втором этаже – удушье дымом, а Чимин пытался вытащить его, но оказался слишком слабым. Как я позже узнал, перед смертью Юнги думал, что спит. Он и до этого любил подольше понежиться под одеялом, а Чимин - он всегда мёрз отчего-то, просто… обидно, что со мной всё в порядке, когда как они остались здесь, в этом чёртовом Доме – моей нынешней тюрьме, которую я реконструировал сам. Голос Намджуна надломился на последнем слоге. Сокджин протянул ладонь, ощущая влажную от катившихся слёз щёку Кима – ему хотелось подобрать нужные слова, но они не лезли в голову, не выползали изо рта – слова исчезли, стёрлись, как нечто совершенно ненужное, и единственное, что мог сделать Сокджин – обнять Намджуна так же крепко, как и он его когда-то.