В кругу Арены

       Я закрываю глаза и снова вижу выжженный круг Арены. Острые осколки камней опять режут мои босые стопы, я слышу беснующуюся толпу и помню мраморно-спокойное лицо моего Господина и нашего Императора. Он предал меня, поверив злым словам о моей измене. И я понес незаслуженное наказание за проступок, который никогда не совершал.       Здесь, в горных долинах, вдали от Империи я набираюсь сил и учусь новому. Прихожу в себя. Но простить и забыть, как обошелся мой Господин с самым преданным и верным ему слугой, я не мог и не желал. Почему? Ненависть цвела в моей душе черным хищным цветком, и я, как прилежный ученик своего Господина, давно усвоил: за измену — смерть! Но, расскажу обо всем по порядку.       Я родился в самом сердце нашей Империи, в столице, и с самого детства я мечтал, что прославлю свое имя, и его впишут на страницы летописей. Обо мне сложат песни лучшие из менестрелей, а потомки будут гордиться мною до конца времен. О, наивный!       Я был вхож во дворец Его Величества с самого детства, но до поры до времени с Ним я не сталкивался, пока мне не минуло шестнадцать. Именно тогда мой Господин меня заметил и оценил. Я был приближен к нему, стал его тенью и… фаворитом. Казалось, я знал о нем больше всех, слушал его рассказы о славных делах нашего воинства и мечтал отправиться в поход с ним, но Господин не позволял мне брать оружие в руки.       — От меча и лука твои ладони загрубеют, — говорил он, — а мне так приятны твои нежные прикосновения.       И я ему верил. Зачем мне меч и лук, когда я купаюсь в роскоши и волен проводить время так, как сам того пожелаю? Мне не нужно было заботиться о собственной безопасности, пропитании, одежде и месте для ночлега, всего этого у меня было в избытке. От меня многого не требовалось: хранить верность Господину, встречать его дома после похода и ублажать его, как ему заблагорассудится. Я сопровождал его повсюду: на пирах и охоте, на приемах и балах, был с ним и на казнях, наблюдал за пытками врагов Империи, но только Арены я избегал, как мог. Это было нехорошее место, но разве смел бы я отказать своему Господину, когда он желал взять меня с собой? Нет, я был послушен ему во всем и наивен. Так проходил год за годом, я покорно провожал и встречал своего Господина из походов и был счастлив рядом с ним, закрывая глаза на сплетни завистников, жестокость Императора и мерзкие слухи. Я стал изучать магию, и преуспел в этом ремесле, ведь эти занятия мой Господин поощрял и даже, порой, сам брался чему-то учить меня, показывал новое. Магов в Империи было очень мало, а хороших и того меньше. И я был счастлив учиться у самого Императора. Думал, что сослужу ему хорошую службу рано или поздно. О, до чего же я был слеп!        Однажды, когда он оставил меня в своих покоях, я узнал его страшный секрет. Я покорно дожидался своего Господина до самой ночи в тот день, не смея уйти без его позволения. Когда он, наконец, вошел в спальню, залитую лунным светом, и начал раздеваться, словно не видя меня. Я впервые увидел его ночью. Вид его был ужасен: тощ и сер он был, под тонкой прозрачной кожей проступали зубья позвонков, горными кряжами тянулись ребра, страшные шрамы полосовали грудь и спину моего Господина, лицо - жуткая маска обтянутого сухой кожей черепа. Веяло от него холодом и мертвечиной. Мне стало страшно — ничего подобного прежде я не видел и не сдержал вздоха. Он обернулся ко мне и спросил:       — Красив я? Отвечай!       — Мой господин всегда великолепен, — покорно отозвался я, внутренне замирая от ужаса. Я смотрел в темные провалы глазниц Господина и понимал, что он проклят.       — Ответ правильный, но не верный, — глухо прошептал Господин, надтреснуто рассмеявшись и не отводя от меня жуткого взгляда. — Ты меня боишься, и я омерзителен тебе, мой мальчик. Подойди.       Он никогда меня не просил, только призывал, и ослушаться я его не смел. Ледяные иссохшие пальцы коснулись моей щеки, а я не знал, как унять бешено колотящееся сердце и побороть тошноту, подкатывающую к горлу. Под руководством Императора я уже не раз поднимал мертвецов, но относился к этому совершенно по-другому. Те были безвольны и послушны моей силе, в любую минуту я мог упокоить их, но перед своим Господином я был беспомощен.       — Нравлюсь я тебе? — прошептал Господин мне на ухо. — Отвечай!       — Да… вы мне нравитесь, — я врал, но что мне оставалось. — Мой господин прекрасен и при свете солнца, и при свете луны.       — В таком случае поцелуй меня, раз я тебе не противен, — я подчинился, хоть и не желал целовать его сейчас.       — Запомни, все, что ты видел здесь сегодня, должно остаться между нами, — прошептал Император. — Ты принадлежишь мне, мой мальчик, тебе я доверяю, и, надеюсь, твоя верность никогда не будет поставлена мной под сомнение.       Помню, я поклялся, что буду верен ему до последнего вздоха, и, казалось, он удовлетворился моим ответом. Стыдно ли мне сейчас за то, что испугался тогда? Нет, ничуть. Кроме меня об этом никто не знает, и говорить я никому не собираюсь. Тем более, что к жуткому виду моего Господина я, в конце концов, привык. Любил ли я его? Вряд ли. Император был ласков со мной, а на его жестокость к другим я закрывал глаза. Догадывался ли я тогда, что он может повернуться ко мне темной стороной? Нет, я не считал, что это когда-нибудь станет реальностью.       Все случилось внезапно, спустя много месяцев. Я ожидал моего Господина из похода, зная, что первым делом он заглянет ко мне, а после я буду вынужден наблюдать за казнью пленных и присутствовать на пиру по случаю новой победы. Войско Империи непобедимо и неистребимо, и я знал, почему. Разве можно победить тех, кто встанет из мертвых по велению командира, простым копьем или мечом? Когда Император вошел в мои покои, то был хмур и неприветлив со мной. Я удивился, прежде такого не случалось.       — Вы чем-то опечалены, мой Господин? — Император холодно посмотрел на меня, и я почувствовал, что дело тут нечисто.       — Вспомни, что тебя ждет за измену, — неожиданно произнес Император, прерывая мои ласки.       — Что я сильно пожалею об этом, мой господин, — я опустил взгляд к своим босым ногам, хоть за мной не было никакой вины. — Но я верен вам все эти годы. У меня и в мыслях такого не было…       — Ты мне лжешь, — Император перебил меня. — Тебя видели со смазливым слугой, будешь ли ты это отрицать? Ты изменил мне, а, значит, изменил Империи.       — Никогда, Господин, я бы не посмел... — холодея от страха, промямлил я. — За мной никакой вины, клянусь вам!       Но он меня не слушал и, видимо вынес мне приговор до того, как вошел в замок. Когтистая рука сцапала меня за ворот рубахи, и, повлекла меня, босого, прочь из покоев. Я не осмеливался спрашивать, куда Император ведет меня. И так было ясно, что путь мой кончится невесело. Мы оказались на Арене, я висел безвольным кулем в руках моего Господина. Красное марево застилало мой взор, а когда объятия разжались, то я рухнул ему под ноги на острое крошево камня. Я беспомощно смотрел снизу вверх на своего Господина, но ни один мускул не дрогнул на его лице.       — Помилуйте, Господин, — взмолился я, — десять лет я был верен вам…       Напрасно! Напрасно я думал, что слова могут смягчить его, Император остался глух к моим мольбам. Уж лучше бы прогнал меня со двора, но чтобы вот так…       — Ты изменил мне…       — Нет, я бы не посмел!       — Ты изменил мне, а, значит, изменил и Империи. Ты знаешь, что бывает с отступниками.       — Господин, выслушайте же меня, умоляю!       — За измену — смерть.       Я молчал, не смея поверить в происходящее. Я молчал, слушая тихий приговор моего Господина, не решаясь подняться с колен. «Я не изменял», — билась мысль в голове, но толку было от нее, если мой Господин предал меня и возжелал моей крови? Протрубил рог, созывающий на потеху всякий сброд, праздно шатающийся по улицам города, Совет, алчных до зрелищ воинов. Я стоял в кругу Арены и слепо оглядывался по сторонам, словно видел это место впервые. Высокие трибуны возвышались надо мной неприступными стенами, острое крошево черных камней резало мне ступни в кровь, и, мало помалу, я слабел, непривычный к боли. Это место было живым, охочим до крови, и мне стало страшно, как никогда. Зрители собирались, галдели, но мне было все равно. Я смотрел только на императорскую ложу, куда удалился мой Господин. О, сколько раз я был там, подле него, наблюдал равнодушным взглядом за поединком… а теперь я стою внизу, босой, безоружный, жалкий и беспомощный. Он отвечал мне спокойным взглядом, и ни капли сожаления не было в его взоре. О чем может переживать мертвец? Я ненавидел его в эти минуты больше, чем кого бы то ни было! Ненависть придала мне сил, я стряхнул с себя оцепенение и смирился со своей участью. Гвалт бушующей толпы оглушил меня, но вот Император поднялся со своего места.       — Тихо, — приказал он, и зрители тут же замолкли, внимая каждому его слову, повскакивали со своих мест, уродливо пытаясь выразить свою преданность ему. Я усмехнулся. — В кругу человек, осмелившийся изменить нашей славной Империи и лично мне. Пусть его судьба послужит уроком всем остальным. За измену Империи — смерть!       Толпа заволновалась и загудела, беснуясь, кто-то выкрикивал со своих мест вслед за Господином «За измену — смерть!», кто-то орал и свистел, улюлюкал и бранил меня. Все это сливалось в ужасный гул и злило меня. Сквозь красное марево бессильной злости, ненависти и боли от унижения пробивался страх. Я безоружен, и способности мои здесь бесполезны, это место сжирало магию, даже Император опасался применять здесь свои силы. Я не смотрел на Него. Приговор он мне вынес.       — Даю тебе последнее слово, — Император обратился ко мне.       — Ненавижу тебя… я верой и правдой служил тебе, и вот как ты отплатил мне, — зло и тихо прошипел я, вызывая холодную улыбку Господина, но мои слова хорошо были слышны сидящим на трибунах людям. — Клянусь своей жизнью, ты пожалеешь о содеянном!       — Ты смелее, чем я думал, — Император усмехнулся. — Выстоишь в поединке, отпущу по старой дружбе и сам выйду проводить тебя к воротам. Обещаю при всех, и будут они мне свидетелями.       Я не поверил ни единому его слову, но слова вселили в меня надежду. Я захотел выжить назло ему, назло всей этой беснующейся толпе, хоть и знал, что с Арены еще никто не уходил живым.       По трибунам прошел гул, ударил гонг, камни задрожали под моими ногами, и мне вновь стало страшно. Словно огромная клыкастая пасть, открылись ворота, выпуская на Арену чудовище. По статям оно было двуглавым псом, но ростом был с медведя, а шкуру имел змеиную. Зверь слепо оглянулся, раздраженный шумом и гвалтом, а потом почуял кровь и увидел меня. С утробным рыком он кинулся в мою сторону, раня лапы об острые осколки камней, и я замер от страха. Тварь оставляла кровавые следы за собой и рычала от боли. Я бы ей посочувствовал, будь я на трибуне подле моего Господина, но жалости не осталось. Мне очень хотелось жить. Первый же удар зверя сбил меня с ног, я рухнул, как подкошенный, наземь, на острые осколки камней. Такой боли я никогда прежде не чувствовал, словно тысяча плетей прошлась по моему телу. В глазах потемнело, я даже выдохнуть не мог. Толпа взревела от восторга, и я словно взбесился. Никогда прежде я не ощущал такой злости, да и незачем было. Вся прежняя моя жизнь казалась вечным праздником. Ярость придала сил, исчезли зрители, императорская ложа, остались только я и разъяренная голодная тварь да крошево драконова стекла под ногами. Я слышал Арену, поддавался ее жажде крови и готовился задорого продать свою жизнь ей.       Тварь снова кинулась на меня, но промахнулась. Кровь лилась из открытых ран, но мне было все равно. Нащупав ладонью осколок камня, я сжал его рукой и замахнулся на зверя. Удар пришелся по одной из голов, и случайно оказался удачным, острый край рассек скулу твари, и она взревела от боли, отскочила прочь, мотая башкой и разбрызгивая кровь, а я успел подняться на ноги. Раненая, и от этого еще более опасная, тварь вновь подбиралась ко мне, но теперь я был готов.       Зверь бросался на меня вновь и вновь, оставлял рваные раны на моем теле когтями и зубами. Я, как мог, уворачивался и изредка наносил ответный удар. Мы оба рычали — тварь и человек, оба истекали кровью. Я терял разум от боли и перестал вести счет времени. Наше противостояние затянулось, мы оба устали, и тварь уже не стремилась нападать на меня открыто, а ходила кругами, в надежде, что ей удастся подобраться поближе. Арена жадно тянула из меня силы, я ничего не мог с этим поделать. Сжимая в окровавленной и изрезанной руке кусок камня, я не сводил глаз с твари, отвечал рыком на ее рык, готовясь к последнему своему броску.       «Ну же, подойди ближе», — шипел я, дразня зверя. Тварь хромала все сильнее, оставляя цепочку темных кровавых следов на камнях, но сдаваться не собиралась. Мой оскал становился шире и злораднее, даже о боли я позабыл. Скоро должно все закончиться. Кто-то из нас должен ошибиться и проиграть. Я устал, смертельно устал. Собрав силы, я первым кинулся на тварь, ударил ее в бок, но отскочить не успел. Зверь заскулил от боли, огрызнулся на меня, распоров мне руку до самой кости, и под тяжестью моего веса упал на залитые кровью камни. Я держал его до последнего, не желая издохнуть вместе с ним. Некоторое время он бился подо мной, а когда затих, то я поднялся на дрожащих ногах и оглядел притихшую толпу. Я мог праздновать победу, но сил даже поднять руку не осталось. Император задумчиво смотрел на меня, но мне было все равно, о чем он размышляет. Я выжил, я доказал, что способен не только на постельные утехи.       Слуги принесли мне чистую одежду и провизии на три дня, и отказываться я не стал. Император кивнул и распорядился вывести меня вон, сдержал свое обещание и позволил мне уйти прочь. Обернувшись к нему, напоследок я сказал: «Придет время, и я буду смотреть на тебя в кругу Арены. Запомни это».       Больше я никогда не назову его Господином, не прильну к его руке и не буду ему покорен, и он знал это, но жалел ли, мне неизвестно. Идти мне было некуда, в городе никто не осмелился бы меня приютить, чтобы я мог заживить свои раны. Ночь я провел в погребе без сна, лишь временами проваливался в забытье, а ранним утром ушел из столицы, куда глаза глядят.       От меня прежнего ничего не осталось. Некогда красивое лицо было изрезано, ухоженные руки огрубели, из полного сил мужчины я превратился в иссохшего старика, но я был жив, и это главное. Только каждую ночь ко мне во сны являлся черный выжженный круг Арены, гвалт толпы на высоких трибунах, заплывшие кровью глаза убитой мною твари, и рука моя все так же сжимала острый осколок драконова стекла, и солнце плясало на его гранях, ослепляя и приводя меня в ярость.