Опаснее
17 сентября 2016 г., 20:50
— Насилие порождает насилие, Гарри, — говорил Бен, аккуратно складывая тетради в ровную стопку. У него была тяга к симметричности, доведённым до совершенства деталям.
— Да, я слышал об этом, — признал мальчик, склонив голову. — Но что делать, если другой человек не принимает доводов рассудка, не слушает? Как заставить его отступить? Убрать с собственного пути, не нанеся вреда?
— Практически невозможно, малыш, — мужская рука коснулась мягких волос. Взрослые глаза внимательно следили за выражением детского лица. — Послушай, Гарри, насилие — это слабость. Используя его, ты расписываешься в собственном бессилии.
— Я думаю, что порой проще убить мешающего человека, чем терпеть или устранять причинённый им урон.
Брови учителя тревожно нахмурились, рука в волосах чуть дрогнула.
— Ты слишком юн, малыш, — прошептал он, стараясь успокоить колотящееся в груди сердце, но мальчик поднял голову, посмотрел вверх зелёными, кристально-ясными глазами и улыбнулся до очаровательных ямочек на щеках.
Несмотря на тревогу, учитель не смог сдержать ответной улыбки.
***
Открывая глаза утром в пятницу, Луи никак не мог себе представить, во что для него выльется последний учебный день в неделе. У него было запланировано занятие с Гарри в библиотеке после окончания уроков, но об этом Луи практически не задумывался. Скрытный, нелюдимый Стайлс отошёл на задний план, затёрся под ярким напором впечатлений, вызванных возвращением в команду. Доставая пачку из нагрудного кармана, Луи проверяет количество сигарет в ней — его ждёт трудный разговор, и их должно хватить. Иначе кто-то выйдет из себя. Рассказать Малику и другим ребятам из банды, что он заканчивает зависать на школьном стадионе, выкуривая блоками сигареты, а иногда и что-то позабористее, кажется невозможным. Луи не хочет видеть непонимающие глаза Майкла, угрожающий прищур Зейна. Но Шерил даёт ему шанс получить то будущее, которого он лишился год назад, и Луи не согласен упустить его сейчас, похоронив себя среди многочисленной шпаны на оживлённых улицах их города. Он мечтает уехать, вырваться из этой снежной ямы, затеряться в толпе незнакомцев большого города. Обрести себя там, где никто не ткнёт пальцем в грудь, потому что гей, где не будет ужаса или разочарования в глазах окружающих. Потратив год, Луи, наконец, приходит к осознанию реальности и, благодаря помощи друзей, намерен воплотить ожидания в жизнь. Но для начала разговор. Луи морщится, смотрит на небо, серое, затянутое низкими тучами, чьи бархатистые бока полны холодного пушистого снега, и гадает: пойдёт или не пойдёт. Ребята выкуривают свою ежедневную сигарету наверху, на дальних скамьях стадиона. Ветер, закручивающийся здесь в ледяные воронки, сковывающий стужей пальцы и кончики ушей, вовсе не помеха. Он лишь срывает дым с губ, унося его прочь, развеивая в воздухе на частицы. Луи впервые думает, что они подобны этому дыму — развеивают свою молодость в ничто. — Хей, — произносит он, засовывает между губ сигарету, и Стэн тут же протягивает зажигалку. Луи наклоняется, прикрывая огонёк от ветра, и прикуривает. — Что за новости? — спрашивает Майкл, даже не глядя на него. Он ковыряет промёрзшую землю носком ботинка. — С чего ты взял, что есть какие-то новости? — ощетинивается Луи. С первой же фразой он теряет контроль над разговором, и это та слабость, на которую нет права. Он не может позволить себе потерять этих парней. Луи всё ещё нуждается в них, как в друзьях. — Да ладно, — отмахивается Майкл и поднимает на него задумчивый, серьёзный взгляд. — Я знаю это лицо. У тебя есть что сообщить. Мысль, что Майкл узнал новость и рассказал её остальным, страхом колет между рёбер. С лицом Луи удаётся совладать, и он уверен, когда делает очередную глубокую затяжку, оно всё такое же бесстрастное, но внутренности скручивает в тугой жгут. Шансы, что он сможет объяснить друзьям правильно, сводятся практически к нулю, если они уже настроили себя негативно. — А где Малик? — спрашивает он в надежде потянуть время. Стэн пожимает плечами и растаптывает в снегу фильтр выкуренной сигареты. — Возвращаешься к Пейну? — спрашивает Стэн, и Луи обречённо зажмуривается. Они в курсе. Кивок. Тишина прерывается лишь низким гудением ветра и далёким шумом учеников в школьном дворе. Высокие, стройные, будто источенные ветрами сосны за зданием школы машут колкими ветвями, и вокруг царствует зима. Но леденеет Луи не от её морозных поцелуев. Его замораживает красноречивое молчание друзей. — В этой школе даже вздохнуть нельзя незаметно, — криво усмехается он, стараясь натянуть на лицо безразличную маску. Получается плохо. — Так что, снова станешь послушным учеником, капитаном команды, примером для подражания? — равнодушно спрашивает Стэн. — А как же мы? С удивлением, которое разбивает и без того хрупкую защиту, Луи понимает, что Стэн боится. Делает отсутствующий, безразличный вид, а у самого внутри всё заходится той же дрожью, что и у Томлинсона. — А как моё возвращение в команду влияет на нас? — спрашивает Луи с уверенностью, которой не было прежде. — Стэн, уж с тобой-то мы были задолго до моего преображения в местного монстра. Друг неловко качает головой, неуверенный в словах до конца, но Луи видит, что напряжение покинуло его плечи. Кризис миновал, и Стэн уже не так напуган потерей лучшего друга. — Майкл, — Луи закидывает руку приятелю на плечо. — Разве ты станешь любить меня меньше, если я перестану торчать рядом постоянно? Я же не исчезаю вовсе, мне всего лишь нужно будет уделять время другим делам. Но и о вас я не забуду. — Всё нормально, Томмо, — произносит Майкл. — Мне и самому не мешало бы подтянуть пару предметов. Главное, возвращайся к своему скейту весной. Ненавижу кататься один. Луи смеётся, пугая горячим дыханием первые снежинки вновь начавшегося снега. Облака опять посыпают их серебрящимися кристаллами, будто пытаются утопить город в мягкой пелене. — Тебе бы не удалось избавиться от моей компании ни при каких условиях! И со смешком на губах, с тёплым дружеским плечом под ладонью, а главное, без осуждения в глазах друзей Луи покидает стадион, чтобы отсидеть несколько часов скучных занятий и встретиться с Гарри в школьной библиотеке. Он не ждёт ничего особенного от этого вечера, лишь знаний и головной боли. Но где-то глубоко внутри живёт воспоминание о робкой улыбке Стайлса, и Луи даже себе не может признаться, что до скрипа в очерствевшем сердце хочет увидеть её вновь. Хоть раз.***
Свет, отбрасываемый настольной лампой на потрескавшийся потолок читального зала, оставляет демонические блики. Гарри не может оторвать взгляд, загипнотизированный сиянием, ярким, молочно-белым. Оно разрезает застоявшуюся тьму, мягко, без усилий разгоняет её, трепещущую от ужаса, по углам. Пальцами, негнущимися, окоченевшими от колючих декабрьских морозов, Гарри водит по выщербленному дереву стола и продолжает наблюдать за игрой света и тени. В ожидании Луи. Он знает, что выглядит странно, уставившись в потолок немигающим взглядом, безостановочно двигая руками по столешнице, но не может заставить себя остановиться. Странное состояние тревоги рождается внутри грудной клетки, увеличиваясь в размерах. Ничего не происходит вокруг, но Гарри чувствует крадущуюся по пятам смерть. Тихий звоночек внутри тревожно звучит, предупреждая. И появляются первые мысли о побеге. Неопознанные, на задворках сознания, без чёткой формы и содержания. Чуть позже они обретут ясность. — Не зависай, у нас мало времени, — негромко произносит Луи, но и этого достаточно, чтобы напугать не только Гарри, но и книжную пыль. Спугнуть тень. — Я просто ждал тебя, — почти оправдывается он, но вовремя осекает себя. Он не должен чувствовать вину за то, что он такой, какой есть. За то, что он есть. — Давай начнём с математики, потому что в основном в неё всё упирается. Остальное я нагоню сам, — с грохотом ставит свой портфель на стол Луи, и Гарри чуть морщится, сдвигая его в сторону. На тёмной столешнице блестящими полосами остаются капли растаявшего снега. — Конечно, — кивает Гарри. Луи открывает потрёпанный учебник на интересующей его теме, и они погружаются в тягучий утомительный процесс, когда Гарри изо всех сил пытается подобрать нужные слова, объяснить простым языком сложные математические формулы. Минуты подобны снежинкам — медленно, но верно сбиваются вместе, прилипают друг к другу, наращивая час в снежный ком. Температура в библиотеке незаметно падает, и Гарри всё чаще теряет нить собственного объяснения, сбивается с мысли, потому что в голове царствует холод. От него стучат зубы и тело содрогается под одеждой, но Луи смотрит лишь в книгу, и Гарри рад. Меньше всего ему сейчас нужен полный жалости взгляд. — Я не понимаю, — в отчаянии стонет Томлинсон, и Гарри на автомате отмечает, как хорошо звучит его высокий, чуть хрипловатый голос. В него будто можно завернуться, как в тёплый шерстяной плед. — Давай вот этот вариант ещё раз. Томлинсон сдвигает свой стул ближе, наклоняется, и Гарри может почувствовать горячее дыхание с запахом сигарет, а также запах стирального порошка от тонкой ткани платка на его шее. С того недоразумения в парке, когда шелестящий материал касался его лица, глаза, полные грозы, были так близко, а горячая рука ласкала, дарила невозможное удовольствие — кошмары Гарри уступили место снам о другой жестокости, более желанной. Снам о Луи. И, сидя так близко к нему, когда Томлинсон ненароком касается его колена своим, склонившись над одним учебником, Гарри путается в ощущениях. С трудом ему удаётся собраться. Связывать мысли всё труднее, но Луи, наконец, ухватывает суть, удивлённо улыбается. Гарри чуть откидывается на жёсткий стул, ведёт уставшими промёрзшими плечами, наблюдая за тем, как Луи записывает правильные ответы в тетради. — Томлинсон! Голос Малика, злой, отрывистый, врывается в тишину, царившую между ними. Разрывает её в клочья острыми краями, будто зазубренный нож. Лёгкий, чуть дрожащий мир нарушен, и Гарри сжимается на стуле в ожидании объявления войны. По стиснутой челюсти Луи он понимает — её не избежать, и молится, надеясь не оказаться её неизбежной жертвой. — Зейн, — спокойно говорит Томлинсон, медленно выдохнув воздух через нос. — Ты мешаешь мне заниматься, друг. Звук, с которым это слово бьёт Малика по щеке, будто жёсткая, полная раздражения пощёчина, висит в воздухе. Электризует волоски на теле Гарри. Он съёживается, мечтая ужаться до атома. — Друг, — с нажимом возвращает Зейн слово назад. — Что это за новости о возвращении в команду, и почему я узнаю об этом последним? — Тебя не было утром на стадионе, — пожимает Луи плечами. Они буравят друг друга напряжёнными взглядами, и Гарри видит, как взрываются частички материи в пространстве между ними. Злость Зейна ощущается физически, на уровне инстинктов, и Гарри хочется бежать. Так, как никогда не хотелось бежать от Луи, несмотря ни на что. — Ты не можешь просто бросить нас и вернуться в команду. — Да? — взрывается Луи. Вскакивает на ноги. — А кто же мне запретит? Может, ты? На секунду Гарри кажется, что сейчас он ударит Луи, а тот ответит. Воспалённое воображение уже рисует сцену, когда они, сцепившись, катаются по пыльному полу, стирая куртками грязь. Но, видимо, в голове Малика зреет какой-то иной план. Гарри отчётливо видит момент, когда мысль появляется в изворотливом коварном сознании — черты парня теряют резкость и все его мимические мышцы расслабляются. — Они выперли тебя однажды. Смешали с грязью, — Зейн наслаждается лёгким румянцем Луи, расправляет уверенно плечи, зная, что каждый его удар находит цель. — А теперь ты, словно щенок, бежишь обратно, забыв об унижении. Гарри хочет вмешаться, защитить Луи. Не от Малика: его слова пустяк, лишь злые уколы, почти не имеющие значения. Томлинсона сжирают изнутри собственные демоны сомнения. И Гарри мечтает развеять их, доказать, что Луи на верном пути, но внезапная слабость, сковавшая организм, мешает. — Я разберусь сам, Зи. — Как скажешь, — спокойно произносит Малик. — Но ко мне потом не приходи, когда это скопище стервятников потеряет страх перед тобой. Надеюсь, они сожрут тебя в этот раз. Как только Зейн поворачивается к Луи затянутой в чёрную кожу спиной, Гарри видит, как прекрасные острые черты лица ломает страдание. Луи опускается на стул, глядя в книжную тьму библиотеки невидящим взглядом. Стайлс чувствует застывшую в его теле неуверенность, пропитывающую слабостью каждый мускул. Отвлекает боль. — Думаю, это твоё поганое влияние, — Зейн прижимает его голову к выщербленной столешнице ладонью. Щёку обжигает дерево, царапает нежную холодную кожу, и Гарри тихо шипит сквозь зубы. — Ты обязательно поплатишься за всё, что сделал. — Зейн! — повышает голос Луи. — Просто катись к дьяволу, ясно?! Давление исчезает, но Гарри всё ещё не шевелится. Не хочет. — Эй, — щёлкает пальцами Луи, снисходительно добавляет. — Отвисни, он ушёл. Бояться нечего. Голос чуть насмешливый, не агрессивный или злой, но Гарри всё равно неприятно. Он отворачивается, прижимает ледяные пальцы к горящему лицу. Темнота библиотеки клубится, плывёт. Очертания тьмы меняются. — Стайлс, — Луи повышает голос, сжимает его плечо твёрдой ладонью. — Да что с тобой? Его слова слышатся будто сквозь густую пелену, а тьма, кажется, разрастается, выползает из угла и движется к ним, поглощая весь объём помещения. Гарри чувствует, как плывёт сознание, а при попытке подняться на ноги, реальность вдруг начинает кружиться. — Чёрт, — ругается Луи. Внезапно его лицо оказывается совсем близко, тёплая сухая ладонь касается лба, по-отечески, таким естественным и правильным движением. Гарри легко может представить, как он точно так же касается лба одной из своих сестёр, проверяя температуру. — Ты горишь. Гарри пытается сглотнуть, но внезапная сухость в горле дерёт нежные стенки гортани. Он хрипит что-то неразборчивое и сквозь слабость чувствует руки Луи на себе, его собственнический рывок. — Сможешь идти? — Гарри едва переставляет ноги, но Луи поддерживает, что-то ворчит себе под нос, но крепко прижимает его слабое замёрзшее тело к горячему боку. — Я отвезу тебя домой. Послушный кивок — единственное, на что хватает растворяющихся в высокой температуре тела сил. Яркий свет школьного коридора бьёт в глаза, и Гарри зажмуривается, сжимает дрожащие пальцы на куртке Луи. А потом внезапный порыв ледяного ветра бьёт по лицу, и Гарри содрогается всем телом. Спотыкается. Он почти не помнит, как Луи тащит его по парковке, что-то говорит, прислонив безвольное тело к заиндевевшему металлу машины. Поездка тоже проходит в ледяном тумане зимы. Гарри замерзает, несмотря на включённую на максимум печку, стучит зубами и бредит. Уже у квартиры Гарри немного приходит в сознание. Он обнаруживает себя вжатым грудью в тело Луи, а спину холодит бетон стены. Томлинсон что-то уверенно ищет в его рюкзаке. — Давай… я… — хрипло произносит Гарри и, несмотря на болезнь, глубоко вдыхает через нос восхитительный аромат сжимающего его парня. — Я открою, — отмахивается Луи. — Ты же на ногах еле стоишь. Просто скажи, какой карман. Гарри засовывает руку в рюкзак и на ощупь находит ключ. Он старается игнорировать удивительное тепло, разливающееся от кончиков пальцев, когда он сталкивается с рукой Луи в рюкзаке. — Спасибо, — благодарит он, надеясь попрощаться с Луи у двери, но Томлинсон подхватывает оба их рюкзака одной рукой, а второй продолжает придерживать Гарри. — Я должен убедиться, что ты будешь в порядке, — отвечает он на удивлённый взгляд. Гарри не спорит, позволяет довести себя до кровати. Стянув ботинки, не раздеваясь, он падает на матрас. Сил стыдиться собственного жилья перед Луи не остаётся, и он засыпает мгновенно, будто теряет сознание. Проваливается во тьму, спасительную, забирающую головокружение и холод. Ещё только один раз он просыпается, когда Луи пытается влить в него горячее лекарство. Он послушно глотает, и, возможно, виноват жар, но Гарри слышит похвалу от Томлинсона и вновь падает на подушку, рассеянно приподняв уголки губ. Он не знает, как выглядит его лицо, Гарри почти не контролирует собственное тело, но ему отчаянно хочется улыбаться сквозь всю эту плотную вату болезни. Когда входная дверь мягко щёлкает, закрываясь за Томлинсоном, Гарри погружается во мрак беспамятства окончательно. Полностью теряя над собой контроль.***
Ледяной воздух не помогал потушить злость, и, сколько бы Зейн ни бродил по крайней улице города, цедя сигарету за сигаретой, ярость всё равно клокотала в груди. Резкие порывы и приносимые ими горсти сухого твёрдого снега били по лицу, но это даже близко не походило на тон Томлинсона. «Друг». Зейн бесился, сжимал кулаки. До хруста в суставах. Он медленно брёл дальше по тёмной улице, прочь от жилых домов и ярко горящих в поздний зимний вечер фонарей к месту, где кончалась заасфальтированная улица и начинались ухабы ведущей к карьеру просёлочной дороги. Гнев выжигал не только холод, но и любые чувства. И злился Малик не на Луи. Не на команду. Его бешенство, иррациональное и неподвластное разуму, нашло свою цель. Сейчас Зейн ненавидел школьного неудачника. Каким-то образом, сам не отдавая себе отчёт, Стайлс влиял на Луи, возвращал его в прежнее состояние, в то, каким он был пару лет назад. Зейн не собирался мириться с этим. Остановившись, он вдруг услышал это. Тихий скрип снега под чужой подошвой. Деревья шелестели вверху, в непроглядной зимней тьме, но даже их шум не мог заглушить этот звук. Он обернулся, сжимая в руках пачку сигарет, но позади была пустынная улица. Малик застыл, и ветер утих на мгновение, оставив в покое деревья. На улице воцарилась полная тишина; тишина не шевелилась и наблюдала за ним, подобно страшному монстру из детской страшилки. — Эй, — произнёс Зейн и удивился, как дрожал его прокуренный голос. — Там кто-то есть? Ответом ему послужила ещё одна пригоршня снега и сбивающий с ног сильный ветер. Прикрыв глаза козырьком из ладони, Зейн вглядывался во тьму, и вдруг… Шевеление. Он мог поклясться, что видел тень, скользнувшую от одного дерева к другому. Расширившимися от удивления и подобия страха глазами он наблюдал за тем местом, сражаясь с порывами ветра. Сердце гулко отдавалось в груди, а ноги будто приросли к земле. Хотелось бежать, но он не мог. Когда силуэт сделал шаг, отделился от ствола дерева, далёкий звук шин по глубокому снегу спугнул тишину между ними. Зейн моргнул и уставился на дерево, у которого никого не было. Свет фар прорезал тьму, и спустя несколько мгновений, за которые сердце успокоилось, пришло в свой привычный ритм, Малик уже готов был поспорить с самим собой о том, видел ли он хоть что-то. Игра воображения, подумал он. — Зейн, чёрт возьми! — Майкл остановил машину прямо перед ним, приоткрыл дверь. — Садись, не морозь свою задницу. — Пожалуйста, — произнёс другой голос. Луи вылез из машины под снег и ветер. Подошёл ближе. Протянул руку. — Я бы хотел объясниться. И извиниться тоже, — добавил он. Всё ещё недовольный Зейн демонстративно проигнорировал протянутую руку. По хрусткому снегу он преодолел несколько шагов до машины, залез внутрь, негромко хлопнув дверью. Луи молча последовал его примеру. Уезжая в тепле, под тихо играющую поп-панк мелодию на старой авто-магнитоле, Малик ни на секунду не мог предположить, какой чудовищной опасности только что избежал. Когда свет и звук растворились в морозном воздухе, а вокруг вновь разлилась ночь, силуэт вышел на дорогу, не скрываясь. Блеснуло лезвие ножа, спрятанного в кармане лёгкой тёмной куртки. Он скривился в ухмылке и прошептал: — Ты сгоришь в своей ненависти, Зейн Малик…
