Getting my demons out

      — Зейн… Зейн… Просыпайся…       Веки разлеплялись помимо воли, а пространство вокруг заполнилось резким лекарственным запахом, окончательно выдёргивая парня из небытия.       Перед глазами всё расплывалось, меняло очертания, выводя из себя. А ещё затылок. Он нещадно пульсировал, будто кто-то не очень нежно приложил его о стену. Хотелось провести ладонью по голове, попытаться хоть немного унять боль, но не получилось поднять руку. Что-то мешало.       — Где я?       Собственный хриплый голос эхом раздался в холодном заброшенном здании, пугая Зейна больше неизвестности, потерянности. Неопределённости. Но туман перед глазами не рассеивался, а руки были скованы чем-то холодным, тяжёлым, царапающим слух своим лязгом.       — А разве это имеет значение?       Зрение потихоньку возвращалось, и тут же захотелось вновь провалиться в спасительную тьму, забыться, не слышать этого мерзкого лязга железа и своего учащённого дыхания. Не видеть своего разбитого, заляпанного кровью и ужасом лица в грязном отражении огромного зеркала, стоящего напротив стула, к которому он был прикован ржавыми цепями.       Прикован.       Слово эхом разносилось по сознанию, пытаясь прикрепиться к реальности. Но пока всё происходящее напоминало чью-то жестокую шутку. Только было не смешно. Холод и страх забрался под кожу, а в нос ударил запах цветов.       — Гораздо важнее, зачем ты здесь, — силуэт стоял позади зеркала, внимательно наблюдая. — «Лишь временной бывает безнаказанность». Ты слышал когда-нибудь это изречение, Зейн?       — Да пошёл ты!       Силы возвращались, а вместе с ними и злость. Она перемешивалась со страхом, устраивая внутри парня бурю. Собственное отражение ярко показывало, в каком отчаянном положении он находился, и слёзы бессилия выступили на глазах.       — Ты слишком долго не отвечал за свои поступки, — спокойный голос сливался с отчаянными попытками Зейна освободить руки, эхом отражаясь от голых стен. Бесполезными попытками. — Всё сходило тебе с рук, Зейн. Вся жестокость, за которой ты прятал свою слабость и трусость…       — Да что ты обо мне знаешь?       Безнадёжность острыми зубами прогрызала в груди парня дыру, заставляя сердце колотиться с невероятной скоростью.       — Я знаю, что безнаказанность окончательно развратила тебя, превратила в прогнившего ублюдка. И теперь…       — Чего? Чего ты хочешь от меня?       Монстр на секунду замер, а в следующую — уже сжимал горло Зейна своей рукой. Его глаза были похожи на чёрные дыры, выпивающие последние жизненные силы, заполняющие всё вокруг холодом, ужасом, смертью.       — НЕ ПЕРЕБИВАЙ МЕНЯ! ИНАЧЕ Я ОТРЕЖУ ТВОЙ ГНУСНЫЙ ЯЗЫК!       В глазах стремительно темнело, руки отчаянно пытались защититься, стирая кожу о металл. Но мучитель отступил так же внезапно, как и напал.       — Твоя злость и безнаказанность сожрали тебя, — спокойно продолжал он, не обращая внимания на жуткий кашель Зейна. — А я хочу справедливого наказания. Я хочу преподать тебе урок. Ты должен ответить за свои поступки.       Он вновь отступил за зеркало, и запах цветов превратился во что-то размытое, еле различимое.       — Урок?       — Урок, Зейн. Жаль только, что о его пользе никто не узнает.       Зейн обречённо наблюдал за действиями своего мучителя, всячески избегая смотреть на собственное отражение, на собственное поражённое ужасом лицо. Он привык к подобным «урокам». Его отец так же называл побои. Он привык к боли. Вот только запах… Внезапно появившийся в этом холодном помещении… Новый, но хорошо знакомый, оттеняющий своей резкостью аромат цветов.       — Нет…       Он сразу понял, что это. Но догадка была слишком ужасна, чтобы мозг мог принять её. Запах, заставляющий захлёбываться в отчаянии.       — Не надо… Прошу…       Монстр вновь показался из своего укрытия, и перед тем, как слёзы брызнули из глаз Зейна, застилая собой страшную реальность, парень успел разглядеть красную канистру в руках монстра.       — Пожалуйста…       — Ты можешь кричать. Так будет легче.       — НЕ…       Крик Зейна превратился в булькающие звуки. Бензин заливал рот, глаза, уши, покрыл чёрную кожу куртки, пропитал тонкую ткань джинсов. Зейн отчаянно пытался освободиться, всё время прося, умоляя монстра остановиться, превращая собственные запястья в кровавое месиво. Вопли и бензин раздирали горло, а голова начала кружиться.       Маленькая спичка упала к его ногам, и пламя жаркими поцелуями начало покрывать кожу. Сначала он не почувствовал ничего: страх выкинул всё из его головы. Но потом пришла она.       Боль.       Когда огонь начал пожирать его плоть, поднимаясь от ног выше. Когда джинсы слились с кожей, а в нос ударил тошнотворный запах горелого мяса. Его собственного мяса.       Невыносимый жар разъедал кожу, горячий дым обжигал горло. А монстр жадно наблюдал за мучениями парня, желая лишь одного — чтобы они длились как можно дольше. В его чёрных глазах отражалась плавящаяся кожа куртки, горящие волосы, пузырящаяся кожа лица, обугленные куски мяса. И этот взгляд… Взгляд совершенно обезумевшего от боли человека.       Тёмный силуэт ещё долго стоял в заброшенном здании, вдыхая полной грудью запах сгоревшей плоти.

***

      Кошмары мучают Гарри. Реалистичные, яркие. Оставляющие глубокие алые борозды от ногтей на предплечьях, когда в голове царит ужас и хочется выцарапать из себя всю боль и тьму. Но она слишком глубоко внутри, и Гарри знает — он не может спастись. Он проклят.       Огонь, сжигающий его последние месяцы, обретает форму, вырывается из-под контроля. Пожирает плоть с отвратительным запахом горелой кожи, она пузырится, вздуваясь, и шипит. Картинки яркие, не желающие покидать голову, даже когда Гарри суёт её под струю холодной воды. Он не добивается ничего, кроме пронзающей иглами стужи под кожей.       Огонь всё ещё в голове.       И лишь Луи под силу стереть сны и заменить их воспоминаниями. Не менее болезненными, но более реальными.       — Привет, — бросает он, так и не подняв головы, практически уткнувшись кончиком носа в тетрадь.       Ничего не остаётся, кроме как сесть напротив, на скрипящий библиотечный стул. И Гарри тяжело опускается, подтягивает ноги к себе, чтобы случайно не задеть Луи под столом.       Косой свет настольной лампы позволяет разглядеть каждый дюйм его лица, длинные тени на щеках от густых ресниц, но Гарри не смотрит. Боится столкнуться с полными электричества глазами, увидеть в них безразличие. Или сожаление.       Больше всего Гарри не хочет, чтобы Луи жалел.       Прячась от правды, которую в глубине души он знает, но отказывается принимать, Гарри разглядывает тонкие пальцы, старые следы от ударов на костяшках. Руки Луи занимают отдельное место в его голове, постоянно возникая в сознании, как мучители, приносящие боль, или же его самое невероятное наслаждение.       Ручка скользит по бумаге, пачкая белизну, ломая ровные клетки тетради корявыми цифрами, и Гарри знает, что нужно начать, отбросить лишние мысли и объяснить Луи тему. Это то, зачем он здесь. Но вместо этого он думает о том, как бесстыдно стонал, обхватив эти пальцы губами, какими шероховатыми чувствовались подушечки Луи на его языке.       Старое осеннее воспоминание, погребённое под воздушным слоем чистого снега, вновь встаёт перед глазами, будто тот мучительный разговор случился вчера. Сигарета в таких любимых пальцах и насмешливое «нет» в ответ на признание в искренних чувствах. На хэллоуинской вечеринке Луи отверг его, и сейчас ничего не поменялось.       Гарри всё ещё не отвечает на приветствие. Молча рассматривает парня перед собой, убеждая собственное сердце остановить эту гонку. Алкоголь и та животная страсть, что рождается между ними, стоит Луи выйти из себя, повысить голос определённым образом, виноваты в случившимся. Надежды никогда не существовало, и она не может умереть на обломках понимания, но сердце в груди сжимается, и странная покалывающая боль сопровождает каждый вдох. Тёплый, немного колючий запах Луи, такого близкого и одновременно с этим совершенно недоступного, превращает лёгкие в решето.       — Ты… — Луи останавливается, набирает в грудь воздуха, чтобы высказать на одном дыхании. — Ты хочешь поговорить о том, что случилось?       Не смотрит на Гарри, и тот видит, как Луи пальцами мнёт край тетради. Волнуется. И Стайлс чувствует в себе необходимость успокоить.       — Нет, — он протягивает руку, накрывает холодной ладонью беспокойные пальцы Луи, чуть сжимает. Тот вскидывает голову, удивлённо смотрит ему в лицо, и Гарри сам не понимает, откуда берётся смелость, но пользуется ею, чтобы скользнуть под рукав свитера и легонько погладить набитую на запястье верёвку. — Мы оба получили то, что хотели. Забудь.       И будто ничего не произошло между ними, ни на вечеринке, ни только что. Гарри убирает руку, раскрывает обшарпанный учебник на нужной странице.       — Давай заниматься. Время не ждёт.       Страницы шелестят под пальцами, когда Гарри ищет нужную главу в учебнике, сглатывая горькую слюну. Дыхание Луи тихое, и сам он, тёплый и настоящий, близко, только руку протянуть. Гарри смотрит на его плавно вздымающуюся грудь и может почувствовать жар его тела. Именно в этот момент он осознаёт до конца, насколько сильно нуждается в Луи.       Лишь сжав пальцы в кулаки, до хруста, до побеления костяшек, он может удержать в себе желание прижаться, спрятаться от тягот своей дурацкой проклятой жизни, утопив себя в запахе Луи.       Но Луи не чувствует ничего, кроме физического влечения, и Гарри старается чаще напоминать об этом своему трепещущему сердцу. Случайный секс и подобие приятельского отношения — всё, что может случиться между ними. Несмотря на схожесть душ, которую Гарри чувствует каждый раз, стоит им с Луи обменяться молчаливым взглядами, разница слишком велика.       Усталость берёт своё, и Гарри не чувствует, что сможет дотянуть до конца зимы.       Зубрёжка уроков вместе с Луи в школьной библиотеке хоть немного отвлекает от холодной неуютности собственного жилья, и Гарри почти с удовольствием засиживается допоздна. Но не сегодня.       — Хей, завтра тренировка, — обращается Найл к Томлинсону, врываясь в их сумеречное уединение, словно ураган, громкий, решительный. Гарри лишь сильнее втягивает голову в плечи, не желая встречаться с ним взглядом, но Хоран тут не ради него, хоть и бросает лёгкое «привет».       — Конечно, я успею, — Луи пожимает протянутую руку, всё ещё глядя в тетрадь. И Гарри надеется, что Найл покинет их, оставит в библиотечном полумраке, но тот пристально смотрит на него сверху вниз, размышляя над чем-то.       Первый раз за два тяжёлых тёмных года Гарри хочет позволить себе обидеться на другого человека. На друга. Эмоции вязкой густой кислотой текут по венам, и Гарри сжимает в пальцах ручку, уверяя себя, что Найл ему ничего не должен.       Но чёрта с два это работает! Обида гнилью засела внутри, мешая дышать. Почему же он ничего не сказал Зейну на вечеринке? Хотел вместе со всеми насладиться шоу?       Не дожидаясь приветствия, не собираясь выяснять отношения или хоть как-то намекать на свою обиду, Гарри поднимается. Стул скребёт ножками по протёртому покрытию пола, и проницательный цепкий взгляд Луи скользит по лицу. Каменная маска трескается под напором понимания, и Гарри спешит отвернуться, на ходу бросая «мне пора». Словно раскрытую книгу, Луи читает его, проникая в самую глубину души вместе со штормом, бушующим между ними. И, наверное, Гарри должен быть благодарен, что Томлинсон не заинтересован в нём, потому что там, в глубине замёрзшего сердца, спрятан секрет, который будет стоить им всем жизни.       Никто из ребят не спешит его догнать, узнать причину поспешного бегства. Никому не интересны заскорузлые чувства Гарри. Поэтому ледяной ветер, бьющий в лицо, практически не чувствуется на щеках. Они горят румянцем от ярости. Жажда справедливости, похороненная под тленом, в который превратились чужие жизни из-за Гарри, восстаёт, разбуженная грозой Томлинсона и этим разочарованием в Найле.       Но не мести желает сердце, спрятанное под слоем тьмы и пустоты.       Гарри устал сражаться. С Луи. С собой. Со смертью. Всё, о чём он мечтает — немного тепла и ласковый взгляд.       Но снег под подошвой скрипит, школьные лампы разливают вокруг мерцающий волшебством свет, а холод пробирается в кости, лишая воли. Слёз нет, есть только горькое горячее разочарование, но к нему Гарри привык. И сумасшедшее желание вскрыть, вывернуть наизнанку собственные вены, лишь бы избавиться от бессилия, поселившегося в крови.       — Хей, что за фигня? — произносит Луи позади и властным рывком поворачивает к себе.       Мгновение требуется сердцу, чтобы взорваться, разогнаться, кажется, до скорости света. Гарри сглатывает, надеясь, что в тихом вечернем дворе школы Луи не слышит этот громкий отчаянный стук.       — В смысле? — глупо выдаёт он.       — Ты сбежал от Найла. Почему?       Незастёгнутая куртка хлопает по бёдрам, и ветер треплет чёлку, но Луи лишь сжимает лямку на плече и смотрит. Внимательно разглядывает лицо, стараясь понять причину.       Гарри не желает открываться ему вновь.       — Вовсе не сбежал. Время позднее, — как можно безразличнее говорит он и пожимает плечами. Но Томлинсон каким-то неведомым чутьём знает, когда и что Гарри чувствует.       — Да брось, я знаю тебя, — брошенная на зимний ветер фраза хлещет сердце, подобно кнуту. Гарри чувствует толстый рубец, наливающийся кровью. — Это из-за того, что случилось на вечеринке?       Внезапно запах сигарет и яблок захлёстывает со всех сторон, Гарри делает вдох, и его лёгкие оказываются наполнены этим сладко-убивающим ядом. Утыкаясь кончиком холодного носа в горячую шею Луи, он больше не чувствует пронизывающего ледяного ветра и медленно, с ужасом понимает, что Томлинсон обнимает его.       Но несмотря на то, как сильно Гарри тянет к Луи, он слишком взвинчен, чтобы откликнуться. Поэтому, упираясь ладонями в тёплую грудь, отталкивает единственное, что даёт силу, прочь.       — Мне не нужна ваша жалость! — повышает голос он, но Луи растерянно хлопает длинными ресницами, и короткий укол совести заставляет Гарри притихнуть. — Ни твоя, ни его.       Гарри отворачивается, делает несколько шагов по направлению к воротам, но, будто вспомнив что-то, замирает посреди продуваемого двора, чтобы сказать в пустоту зимней ночи:       — Мне плевать на то, что было на вечеринке.

***

      Возвращаясь к ожидающему в библиотеке Найлу, Луи всё прокручивает последнюю фразу Стайлса в голове и никак не может отделаться от рези между рёбер, вызванной ею. Ещё утром он надеялся, что всё будет просто, и Гарри не станет навязывать свои чувства, несмотря на секс, спонтанный и яростный, что случился между ними на вечеринке. Луи очень рассчитывал на понимание, которое раз за разом проявлял Гарри.       И тот проявил его, мазнул по татуировке рукой и позволил забыть о случившемся, не предъявляя обид. Так почему же грудь сдавливает тисками, пока в голове звучит хриплое «всё равно»?       — Он обиделся, да?       Задавая вопрос, Найл не поднимает голову, пролистывая тетрадку Луи, забытую на столе. Весь его вид излучает безразличие и спокойствие, но чуть поджатые губы выдают волнение. Томлинсон опускается на стул напротив, на стул Стайлса, всё ещё хранящий след хрупкого холодного тела, и откидывает голову на спинку.       — Говорит, что нет, но, я думаю, его задело твоё бездействие на вечеринке.       Тишина, в которую они погружаются после этих откровенных слов, густая и плотная. Луи закрывает глаза, надеясь впитать её полностью. Каждой клеточкой тела он чувствует родство Гарри с этой тишиной. Она скрывает свои секреты во тьме, но сама уютная и спокойная.       — Ты же понимаешь, почему я поступил так, как поступил? — Найл возвращает тетрадь, растерянно треплет собственные волосы и, не дожидаясь ответа Луи, продолжает. — Я знал, что ты не оставишь его на растерзание Малику.       — Найл, — раздражённо тянет Луи, но тот лишь отмахивается, как от упрямого ребёнка.       — Признавайся, что произошло между вами на вечеринке. Я видел, как он уходил, и, знаешь, сделал выводы.       — Ты идиот, Хоран, — голова бессильно падает на скрещенные на столе руки, и пальцы зарываются в волосы. Платок на шее сминается и прижимается к губам, напоминая ощущениями холодную кожу пальцев Гарри. — Я мог бы обойтись с ним гораздо хуже, чем Зейн.       — Но ты не обошёлся, — задумчиво произносит Найл. Тусклый свет в его глазах преображается, будто проходит сквозь голубой кристалл, отчего взгляд кажется открытым, горящим изнутри.       Утверждение, не требующее ответа. Пока Луи пытается распутать этот клубок собственных чувств и эмоций, Найл уже знает ответ. Чужая уверенность бьёт под дых, лишая остатков сопротивления. Луи стонет, впиваясь пальцами в корни волос.       — Слишком запутанно. Слишком сложно.       — Просто скажи «да» собственным желаниям, друг, — рука сжимает предплечье, и Луи поднимает голову, внимательно смотрит в спокойное лицо.       — Ты видел его? Он же потерянный…       — Так помоги ему найтись, — не отстаёт Найл.       — Я разрушу его сильнее, — всё ещё сопротивляется Луи, но исход спора предрешён. Даже если ему удастся убедить Хорана в своём безразличии, собственное сердце знает правду.       Гарри глубоко в его венах. Будто паук, вцепившийся в трепещущую нить паутины, удерживающийся изо всех сил.       И Луи почти готов подчиниться его желанию, его чувствам. Почти готов сказать «да» собственной гибели.