Первый свет
28 октября 2016 г., 17:45
В безостановочном течении зимних дней Луи теряет приобретённую жестокость, меняя её на усердие. Постоянные тренировки на поле вентилируют застоявшийся в лёгких кислород, и он уменьшает количество выкуренных в день сигарет ровно на половину. Капитанская повязка греет правое плечо, а улыбка Найла, полная гордости и восторга, толкает дальше, позволяет мечтать о спортивной студенческой стипендии.
Платок с шеи Луи не снимает, будто боится, что, если чёрная змеящаяся ткань покинет своё законное место, он станет уязвим, потеряет силу окончательно. Количество улыбок вокруг говорит о том, что жестокость больше не нужна, но Луи слишком хорошо помнит, как больно одноклассники могут сделать, всадив нож издевательств в спину. Слова Малика о том, что Луи возвращается туда, где его предали, эхом отдаются в голове.
— Эй, — Майкл наклоняется вперёд и шепчет Луи в спину. — Зейна нет слишком давно, ты не волнуешься?
— А что о нём волноваться? Он взрослый мальчик, — Луи зевает, откидывается на стуле, глядя на увлечённую собственным уроком Шерил. Её улыбка освещает класс, пока она жестикулирует левой рукой, сжав в правой книгу в потёртой обложке.
— Он ещё не пропадал так надолго.
— Думаешь, попал в неприятности? — Стэн подвигает свой стул ближе, присоединяется к беседе, но Луи не хочет думать о Малике. Слишком ярко горит обида в груди, он не готов простить.
— Надеюсь, что нет, — тяжело выдыхает Майкл.
Взгляд Луи скользит по классу, едва касаясь ссутуленных спин, скучающих лиц, беспокойно крутящих карандаши пальцев. На секунду он задерживается, потому что цепляется за другой, ответный взгляд. Светло-карие глаза Лорел смотрят с любопытством, а губы сложены в робкую, полную невинности улыбку.
Не интересует.
Он отворачивается от девушки, возвращая взгляд к учительнице. Яркость её света подобна солнечной, поэтому Луи вовсе не удивляется, замечая, как преданно Стайлс смотрит на неё. На его бледном лице едва заметный румянец, а вечно суетливые пальцы, наконец, в покое. Он выглядит замерзающим цветком, на который попал случайный луч солнца.
Сейчас, когда собственная жизнь перестала быть засасывающей в грязь трясиной, Луи хочет помочь ему, превратив ледяную реальность Гарри в весну. Но его нужно согревать от самой разбитой сердцевины души и до кончиков пальцев, медленно, вливая собственные силы без остатка в его поломанную сущность. Слишком много ответственности для Луи, и он боится не справиться, поэтому не делает этот последний шаг навстречу.
Звонок прерывает мисс Коул, и она останавливается в середине фразы, улыбается присутствующим:
— Не смею тратить ваше драгоценное время на произведения великих классиков ни минуты больше, — класс смеётся в ответ, шумно складываются вещи в рюкзаки, лязгают металлические замки сумок. — Все свободны. Увидимся уже после выходных, ребята.
В общей суматохе Луи отказывается от возможности выкурить необходимую сигарету, хотя жажда никотина внутри царапается голодным котом. Движением руки он отпускает ребят, не сводя пристального взгляда с Гарри: тот медленно убирает вещи в старый рюкзак, не обращая ни на кого внимания. Даже более задумчивый, чем обычно, и Луи интересно, где витают его мысли в этот раз.
Стоит сумке оказаться на плече парня, Луи делает шаг вперёд, преграждая ему путь. Взгляд Гарри всегда направлен в пол, поэтому он замечает препятствие слишком поздно, врезается Луи в грудь. Холодные руки тут же впиваются в предплечья, и Стайлс пытается удержать равновесие, а Луи испытывает настоящий восторг от этих прикосновений. И как бы он ни бежал от ответственности, удовольствие перевешивает. Он наклоняется ниже и шепчет:
— Привет.
Треск, с которым вспыхивают электрические искры в пространстве между ними, невозможно заглушить самым громким звуком на планете. Луи чувствует вибрации внутри своего тела, чувствует дрожь Гарри, и электричество связывает вместе, подталкивает быть ближе. Сладкий запах гиацинтов пьянит.
— Я опаздываю, — Гарри отступает, и Луи прикладывает усилие, чтобы остаться на месте — тело тянется вслед холоду Стайлса.
— Я хочу поговорить.
— Нет.
Вот так просто. Одним безэмоциональным «нет» Гарри убивает порыв, на который Луи копил энергию и решительность последние дни. Но не злость распускается цветком в груди. Досада. Луи прикусывает нижнюю губу, глядя в хрупкую спину Гарри, и хочет приложить его лопатками к стене, лишь бы не дать ему снова сбежать.
— Луи! — зовёт Шерил, и он оборачивается, понимая, что класс опустел, пока он был занят мыслями о Стайлсе. — Что-то произошло между вами?
Складка между идеальных бровей кажется лишней, ломающей прекрасные черты лица. Мисс Коул создана для того, чтобы улыбаться, не для беспокойства.
— Порядок, — беззаботно пожимает плечами Томлинсон. — Я разберусь.
— Могу я дать совет? — спрашивает она. — Дружеский.
Напряжение привычно сковывает плечи, и Луи сдувает волосы с лица, глядя ей прямо в глаза, готовый закрыться в себе, стоит ей переступить черту установившегося между ними доверия. Но, к его счастью, Шерил слишком хорошо знает, из какого теста слеплен её самый проблемный ученик.
— Не пытайся дать ему что-то, Гарри отринет эти попытки. Делай то, что его в тебе так манит — будь сильным и бери. Он раскрывается, лишь когда отдаёт сам.
Она не ждёт реакции, опускает голову и с увлечением заполняет журнал, оставив Луи переваривать информацию. И лишь когда он открывает дверь, чтобы покинуть класс, бросает вдогонку, как бы невзначай:
— Ах да. Знаешь, у него день рождения в следующий понедельник, — улыбка превращается в заговорщическую, и Шерил подмигивает. — Учительские каналы связи.
Луи бредёт на следующий урок, подавляя в себе раздражение от недостатка никотина, и раздумывает над словами мисс Коул. Возможно, теперь ему стоит озаботиться выбором подарка для Стайлса.
***
Свет сочится сквозь серые занавески, оставляя на полу золотые полосы. Гарри наслаждается подаренной красотой, свешивает руку с края кровати и окунает пальцы в золотое свечение. Зимнее солнце не греет тело, но тлеющие угли внутри души разгораются, словно прогоревшие почти до конца поленья от порыва ветра. Зима перевалила за половину, но ощущения близости весны нет. Лишь длинные тёмные вечера и постоянный снег. Этот солнечный луч, внезапный и нежданный, похож на порыв Луи, когда тот преградил дорогу после литературы, сказал «привет» сиплым голосом, и Гарри едва удалось взять себя в руки, удержаться от прилюдного объятия. После физической близости его стремление к Томлинсону перешло на совершенно новый уровень: больше не было страха Тьмы, печали по прошлому, отчаяния будущего — лишь ЛуиЛуиЛуи в голове. Гарри постоянно думал о тех прикосновениях, что Томлинсон подарил ему, о тепле его кожи, о запахе мягких волос. Сила притяжения превзошла все возможные лимиты, и Гарри больше не может держать себя в руках. Остаётся лишь убегать. Кривая улыбка разрезает лицо пополам. Убегать — это то, что он умеет идеально, его главный талант в этой жизни. И, как любой профессиональный беглец, Гарри не имеет права на корни привязанности. Так же, как он закапывает в промерзшую землю свою бесконтрольную страсть к Луи, он пытается унять желание дружить с Найлом. Они не общаются с вечеринки в честь дня рождения Томлинсона, и Гарри тоскует по человеку, ставшему другом после всех этих долгих месяцев одиночества. Но разочарование слишком велико, чтобы вернуться в колею прежних отношений. Гарри продолжает касаться солнечного света, мягко ласкающего ледяные пальцы, и с печалью думает, что, как раньше, между ним и Найлом уже ничего не будет.***
Не раздумывая о том, что напугает друга, Луи опускает ладонь на плечо Хорана, улыбаясь на слово, вылетевшее из его рта вместо приветствия. — Мудак. Найл держится за сердце, которое, судя по всему, готово покинуть собственного хозяина: с такой силой оно выколачивается из грудной клетки прочь. — И тебе привет, радость моя, — заливается смехом Луи. Он подтаскивает стул от соседнего компьютера, переворачивает его и седлает, сложив руки на спинке. — Чем занимается твой просветлённый мозг в библиотеке в середине недели вечером? В день перед игрой, между прочим. — Ты поэтому такой счастливый? — Найл качает головой в ответ. — Готовишься выйти на поле завтра? — И это в том числе, — кивает Луи. — Я безумно скучаю по футболу и обещаю завтра вас не подвести. Но есть ещё кое-что. Улыбка загадочная, Томлинсон наклоняется ближе, притягивает Найла за воротник, чтобы прошептать в самое ухо, будто величайшую тайну столетия: — Угадай, у кого сегодня день рождения? Найл лишь растерянно хлопает глазами, стараясь сообразить. Даты путаются в голове, и он сдаётся, вопросительно глядя на друга. — Стайлс, — просто отвечает тот. — И это радует тебя? — Да, — соглашается Луи. — Я, наконец, решился. Понял, что бегать бесполезно. Как бы я ни старался оттолкнуть, каким бы замкнутым он ни был, мы, делая круг, всё равно притягиваемся. — Ты такой осёл, — качает головой друг, но улыбка искренняя. — Слишком упрям, а ведь я говорил давно. Да и он такой же упёртый, под стать тебе. — Всё ещё не помирились? Радость принятого решения омрачается растерянностью друга. Хоть тот и пытается скрыть беспокойство, Луи знает, Найлу тяжело далось недоразумение, лишившее его общества Гарри. — Он сбегает, даже не выслушав меня, и я, честно говоря, отчаялся пытаться. Глупо получилось, но если он предпочитает думать, что я мудак, пусть так, главное, чтобы был хорошего мнения о тебе, — Найл бьёт Луи кулаком в плечо и вновь возвращает внимание к библиотечному компьютеру. — Задание само себя не сделает. — Ладно, — тянет Луи, недовольный прервавшимся на такой ноте разговором. — Намёк понят, убираюсь с глаз твоих. Но я поговорю с ним о тебе, он просто не понимает. Не видит, как всё на самом деле. Найл кивает, но Луи уже не смотрит на него, его взгляд цепляется за знакомые завитушки волос, и он кричит, игнорируя сердитое выражение лица библиотекарши миссис Швейцер, пугая других учеников. — Стайлс! — Не сейчас, — получает он привычный ответ, и Гарри проносится мимо, будто все демоны из «Божественной комедии» гонятся за ним следом. Кровь вспыхивает от азарта, когда Луи срывается с места, чтобы догнать убегающего парня. Придерживая рукой закинутый на одно плечо рюкзак, лавируя между учащимися, он выбегает из библиотеки и слышит приглушённый хлопок двери в конце коридора. Гарри шустрый, но недостаточно — Луи поворачивает вправо и что есть сил несётся к школьной столовой, чтобы выйти через двери к стадиону. План срабатывает, и ему удаётся перехватить Стайлса за углом школы. Его тяжёлое дыхание слишком громкое для морозного безветренного дня, а плечи под ладонями содрогаются то ли от холода, то ли от нехватки кислорода в лёгких, когда Луи прижимает тщедушное тело к кирпичной стене. — Попался, — шепчет он. Школьники проходят мимо, перешёптываются и поглядывают в их сторону, но не больше, чем обычно. В этой школе уже мало кого может удивить сцена, когда Томлинсон угрожает кому-то. Только в этот раз всё по-другому: Луи не натягивает платок на лицо, не торопится достать сигарету. Лишь стоит максимально близко, не оставляя между ними ни дюйма, и с удовольствием отмечает, как трудно Стайлсу дышать. — Вечно убегаешь, — тянет Луи, а пальцы сильнее впиваются в чужие плечи. Несмотря на электричество, сгустившееся между ними, на холодный воздух, Томлинсону каким-то чудом удаётся контролировать себя, чего нельзя сказать о Гарри. Он выглядит ещё более сломленным, чем обычно, а тени под глазами цвета чернильных туч, будто он совсем забыл о том, что такое сон. Луи приподнимает руку, касаясь большим пальцем тонкой кожи под глазом, пробуя на ощупь беспокойство его бессонных ночей, и Гарри закрывает глаза. Ресницы дрожат, и Луи видит, насколько трудно Стайлсу сдерживаться, чтобы не зажмуриться, всё его тело напряжено, натянуто тугой струной. — Я приду сегодня, — наклонившись к лицу Гарри, шепчет Томлинсон, мысленно уговаривая себя воздержаться от поцелуя сейчас, хотя губы зудят от беспокойства, от желания коснуться. Ответа Луи не ждёт — отстраняется, прячет руки в карманы вечно расстёгнутой зимней куртки, с удовольствием наблюдая за шоком на усталом лице Гарри, когда тот распахивает глаза, и они огромные, будто мутные болота, способные затянуть в густую застоявшуюся воду, лишить жизни. Луи больше не боится, он готов. Зимнее солнце пробивается сквозь тучи, бросает на них косой золотистый луч, и в глубине глаз Гарри Луи видит отблески яркой зелени, блестящие звёзды на тёмных ресницах. Гарри медленно выдыхает, одними губами произносит «хорошо», а Луи со смиренным ужасом осознаёт, как чертовски сильно запал на эти красивые глаза.***
Учащённое болезненное сердцебиение не покидает до самого вечера, и Гарри трёт кожу на груди, глубоко и медленно вдыхает, стараясь выровнять ритм. Ничего не выходит. Глупая надежда селится внутри после слов Луи, пускает свои корни, крепко цепляется за благодатную почву отчаявшегося сердца. Гарри не хочется признавать этого, но до дрожи в пальцах ждёт его. Но время идёт, тихо тикают старые часы в кухне, и пока он замёрзшими руками строит пирамидку из разных батончиков купленного специально для Луи шоколада, вечер приближается к своему завершению. Стрелка неумолимо щёлкает, сдвигаясь раз в минуту к цифре двенадцать на циферблате часов, под треснувшим старым пластиком. День рождения подходит к концу. Не то чтобы у Гарри были планы получше на свой праздник, он всё равно провёл бы его в одиночестве. Ожидание Луи лучше, чем постоянная бесполезная трата времени, в которой проходят все остальные вечера. — Почти весело, — шепчет он себе под нос, когда шоколадки рассыпаются по столу. Надежда превращается в горечь на кончике языка, но Гарри не собирается заедать её шоколадом, которого накупил с лихвой. Он оставляет яркие обёртки разбросанными на старом деревянном столе и поднимается с тяжёлым вздохом, как старик. Холод в костях поёт свою зимнюю песню, и Гарри надеется, что сегодня она послужит колыбельной. Но стоит дойти до спальни, и громкий стук пугает сонливость и темноту. Гарри возвращается в прихожую и, не спрашивая, распахивает дверь. — Хей, — произносит Томлинсон, прежде чем войти. — Поздно уже, а завтра игра, — неодобрительно качает головой Гарри, но внутри взрываются праздничные салюты, и их отсветы практически невозможно скрыть. Стайлс чувствует, как блестят его глаза, поэтому опускает их в пол. — Заботишься обо мне, — тёплая ладонь Луи ложится на щёку, и Гарри дёргается от ласки, будто от пощёчины. — Постоянно. — Что происходит? Он пытается скрыть свою растерянность, но эмоции берут верх: тело сотрясает крупной дрожью, а от руки на щеке идёт тепло, и он, будто льдинка, медленно тает. Луи не отвечает, загадочно улыбается, и от этого ещё страшнее. Гарри привык к его жестокости, к поджатым губам и ледяным глазам, и теперь он совершенно запутался, не понимает, чего ждать от этого нового Томлинсона, который гладит, а не бьёт, касается, а не хватает. — Я кое-что долго гуглил, а потом кое-что долго искал, — непонятно объясняет Луи, пока стаскивает пахнущую морозом куртку, развязывает шнурки на ботинках. — Поэтому задержался. — У меня есть шоколад, — зачем-то невпопад заявляет Гарри и тут же чувствует, как краснеет, но Луи смеётся без злости. — Верю, — он берёт его за руку, тянет за собой в сторону единственной комнаты, которая служит Гарри спальней, но ноги будто примёрзли к полу, скованы волнением. — Ну, идём же, — настаивает Томлинсон. Нереальность ситуации пугает посильнее любых угроз, и, оказавшись на спине в собственной кровати, Гарри остаётся лишь растерянно моргать, глядя, как Луи расстёгивает молнию на кофте, стягивает её с широких плеч. — Луи? — Шшш… — он прикладывает палец к губам и улыбается так, что у Гарри сводит судорогой пресс, а пальцы на ногах поджимаются от предвкушения. Луи ставит колено на кровать, опускается сверху. Прижатый к матрасу его телом Гарри цепенеет, особенно когда тёплые ладони забираются под старый растянутый свитер, блуждают по впалому животу, разгоняя мурашки. Поцелуи больше похожи на настоящего Томлинсона: яростные, резкие, полные животной жестокости. Гарри стонет от напора, с каким Луи терзает его губы, сжимая пальцами бока, не в состоянии даже ответить на поцелуй, он лишь шире открывает рот и пытается не задохнуться во всём этом безумии страсти. — Луи, подожди… — Гарри пытается прийти в себя, остановить это помешательство, потому что чувство, что они стремительно несутся с обрыва в пропасть, холодит в груди. Но Томлинсон в ответ кусает Гарри за нижнюю губу, отстраняется на мгновение, чтобы в следующее стянуть с него свитер. Ему не дают опомниться пальцы в волосах — Луи сжимает пряди в кулак и тянет голову в сторону. Гарри подчиняется, открывает шею и хватает воздух широко открытым ртом, когда Томлинсон впивается в кожу у плеча зубами. Сильный импульс проходит сквозь всё тело, и Гарри содрогается под настойчивыми ласками, сам поднимает руки, обхватывая шею Луи, и прижимает того к себе. Объятие наполнено спокойствием и светом, теплом летних вечеров. Кожа Луи под пальцами горит, и впервые за многие дни Гарри не чувствует озноба. Ему хорошо. О таком подарке он не смел даже мечтать, но Луи отстраняется, и на блестящих после поцелуев губах сверкает улыбка, которой Гарри никогда не видел. Будто солнечный луч прожигает грудь, его красота ослепляет, и полностью подчинённый моменту Гарри сам не понимает, что улыбается в ответ. Губы покалывает электричество, разбуженное близостью Луи. Оно трещит в волосах и искрами ласкает кожу. Пахнущие сигаретами и снегом пальцы Томлинсона касаются губ, и он нежно ведёт по тонкой коже, будто изучает улыбку, но стоит Гарри вновь поднять руки, чтобы коснуться его в ответ, Томлинсон перехватывает запястья, заводит их над головой подростка. — Луи? Переход с нежности обратно к повседневной ожесточённости резкий, выбивает воздух из лёгких, и он вырывается вопросом в холодное пространство комнаты. Но Томлинсон разговаривать не настроен, он удерживает Гарри одной рукой, пристально глядя в глаза, а второй тянет угол платка. Бесшумно развязывается узел, и чёрная ткань, мазнув по оголённой коже локтя и груди, оказывается вокруг запястий. Луи связывает его, а улыбка на его губах застывает и медленно вовсе сходит на нет. — Луи, — ещё раз пробует Гарри. Его сердце колотится от ужаса перед предстоящим. Воспоминания о боли первого раза ещё живы внутри, и тело едва оправилось. Гарри не хочет вновь переживать тот момент, объятий ему хватило бы с лихвой, чтобы унять жажду близости Томлинсона. — Позволь мне сделать тебе приятно по-другому? Как тогда в машине, ртом? Пожалуйста, Луи! Неконтролируемые просьбы срываются с губ одна за другой, и Гарри чувствует, как голос предаёт его, дрожит и ломается, а Луи просто смотрит сверху вниз, и на его лице невозможно прочесть ни одной эмоции. — Если бы я хотел минет, — произносит он тихо, мгновенно заставив Гарри замолчать властным тоном собственного голоса, — я бы поставил тебя на колени ещё днём у школы, Стайлс. Собственная фамилия режет острее ножа, вспарывает кожу на груди, и кажется, ещё немного и у Луи будет шанс достать его сердце из тела голыми руками. Но Томлинсон наклоняется, прижимается губами к подбородку, ведёт цепочку ласковых поцелуев вверх по щеке. Гарри совершенно не понимает, что происходит. — Сейчас вернусь, — говорит Луи в его кожу и ловко поднимается, оставив после себя ласковое эхо прикосновения. Минута, которую Гарри проводит без него, наполнена холодом и темнотой. Собственная комната не кажется безопасной, а скованные над головой руки добавляют беспокойства в кровь. Но тёмный узел платка на мраморно-белых запястьях словно якорь в этом океане тьмы, Гарри не понимает, но нутром чувствует, что Луи тут для него. — То, что я искал. Со стуком Луи ставит что-то на рассохшуюся деревянную тумбочку, и Гарри поворачивает голову, щурится в ночных сумерках, чтобы разглядеть это. Форма упаковки и вызывающий розовый цвет наводят лишь на одну мысль. Её Гарри и озвучивает, не заботясь о том, насколько абсурдно звучат его слова. — Клубничная зубная паста? Хохот Луи оглушает, а вид откинутой назад головы, ровной линии загорелой шеи лишает последних сил к сопротивлению. Гарри наблюдает за его безудержным смехом, приоткрыв рот, поглощает потрясающее видение, чтобы иметь возможность окунуться в него снова, когда этот проблеск света рассеется, вновь оставляя его в вечной темноте. — Конечно, — тянет Луи. — Пусть будет паста. Пальцы ловко управляются со штанами Гарри, с его бельём, и Стайлсу остаётся лишь судорожно втягивать воздух, пока Луи раздевает его; пока стаскивает собственную футболку через голову. От вида голых плеч и взъерошенных волос Гарри тяжело дышит и, будто загипнотизированный, не моргая, смотрит в лицо Луи. Лишь когда молния на джинсах Томлинсона расстёгивается с лязгом и они съезжают ниже, зацепившись за тазобедренные косточки, открыв вид на красивый загорелый живот, Гарри одумывается, дёргает связанными руками в очередной попытке освободиться. — Пожалуйста, Луи, — пытается он ещё раз, но тот кладёт ладонь на грудь и повторяет дословно то, что Гарри когда-то говорил Найлу о самом Томлинсоне. — Доверься мне. Я не подведу. И Гарри сдаётся, прикрывает глаза и позволяет рукам Томлинсона ласкать своё тело. Кажется, что его пальцы сразу повсюду, будто электрические импульсы, несут тепло и дрожь. Возбуждённые стоны срываются с губ один за другим, но в Гарри нет стыда, он позволяет себе озвучить это удовольствие, что доставляет ему Томлинсон. — А это то, что я гуглил, — тихо произносит Луи. Воздух пахнет клубникой, перебивая чуть заметный аромат кожи Томлинсона и сигарет, и его пальцы, эти жестокие злые пальцы, почему-то скользкие и влажные, растягивая, проникают внутрь. Гарри громко выдыхает, распахивает глаза, потому что чувство наполненности уже не кажется таким страшным. Ему нравится, особенно когда Луи медленно вынимает их и так же медленно погружает обратно, не отрывая блестящего возбуждением взгляда от лица Гарри. Боли нет. Ритмичность медленных неторопливых движений вызывает в теле отклик, Гарри чувствует нарастающую волну удовольствия, пока далёкую и едва заметную, но она приближается. — Тебе нравится? — спрашивает Томлинсон, голос хриплый, непривычно низкий. Гарри распахивает глаза, впивается в него нуждающимся взглядом. — Да. Я хочу больше, Луи, я хочу… — просит он. — Нет, — качает Томлинсон головой. — Я больше не сделаю тебе больно. Гарри обхватывает талию Луи ногами, тянет к себе, и тот подчиняется, прижимается обтянутыми в жёсткую джинсу бёдрами, склоняется для поцелуя. — Я готов. — Ладно, Стайлс, — пальцы сжимают подбородок, и Луи фиксирует его лицо, чтобы наблюдать за отражающимися на нём эмоциями. Второй рукой он придерживает поясницу и медленно, в одно плавное движение входит до конца. Громкий стон Гарри, хриплый и бесконтрольный, отражается от стен, пугает тишину квартиры. Луи улыбается, смотрит на него своим пронзительным взглядом, толкается внутрь, и жар от его действий превращается в крупные капли пота на груди. Ткань джинсов неприятно натирает ягодицы, а металлическая застёжка царапает кожу, но Гарри почти не обращает на это внимания, полностью поглощённый ритмом толчков. Ногти впиваются в ткань платка, кожа запястий горит под ним, но ничто не способно приглушить глубокое наслаждение от действий Луи: от его ярких глаз так близко, от горького дыхания у губ, от запаха электричества и сигарет. — Ещё, — просит Гарри, и Томлинсон отпускает его подбородок, выпрямляется, такой красивый в тусклом свете уличных фонарей, пробивающихся сквозь грязное стекло окна. Только когда обе его руки ложатся на бёдра, Гарри меняет правила. Тьма вползает в сердце, змеится по венам опасным ядом. Луи будит в нём эту тьму своим электричеством, поэтому он и становится жертвой. Гарри распахивает глаза, подбирается всем телом, будто перед броском, и, не позволяя опомниться, упирается обеими пятками в плечи Томлинсона. — Я сам, — хрипит он и насаживается на член до упора, вырывая из горла Луи такой же хриплый стон. Гарри неудобно, руки устают слишком быстро, а пальцев он почти не чувствует, так велико напряжение в теле, но он, будто заколдованный, не может остановиться, продолжает двигаться, трахая себя членом Луи. — Твои глаза… — голос срывается от резких толчков, но Луи не пытается вернуть себе инициативу, глотает воздух раскрытым ртом и придерживает Гарри напряжёнными пальцами; вдавливает их в светлую кожу, будто пытается удержаться от падения. Волосы взмокли и прилипли ко лбу, делая его лицо ещё более невинным, беззащитным. — Твои чёртовы глаза опять чёрные, — наконец договаривает он. — Боишься? — с ухмылкой спрашивает Гарри, но ощущения уже закручиваются внутри него ураганной воронкой; в неё стягиваются разумные мысли, все до одной, оставляя лишь голое наслаждение. Под собственный крик, звучащий приглушённым и далёким, Гарри до хруста выгибает спину, разбрызгивая собственное удовольствие перламутровыми каплями. Сильные руки Луи держат его, не позволяя упасть, пока звуки наслаждения, подобно свету, разрывают его горло, а грудь тяжело вздымается от нехватки кислорода. Всё его тело растерзано новым, незнакомым прежде восторгом. Слабость накрывает целиком: ноги разъезжаются в стороны, и Гарри обмякает на кровати, руки бессильно повисают в чёрном узле платка. Луи наклоняется ближе, медленно покидает его тело, и по ощущениям Гарри может понять, что тот всё ещё возбуждён. — Я не боюсь, — произносит Луи, прикасается губами к губам Гарри, целует мягко, как никогда до этого. Гарри не в силах даже ответить, ему едва хватает сил держать глаза открытыми. — Снова зелёные. Луи облокачивается на локоть, практически ложится на Гарри сверху, заглядывая ему в глаза, и его лицо мягкое, немного уставшее. Более красивым Стайлс не видел его никогда. Их дыхания смешиваются, и Гарри чувствует покой внутри, чувствует безопасность, наполнившую его стылую комнату. — Мне последние тормоза срывает, когда ты такой, — искренность в голосе подкупает, и Гарри вновь инстинктивно дёргает рукой в попытке коснуться Луи, но те всё ещё связаны. Он тянется поцеловать, но не хватает какого-то дюйма, чтобы коснуться. Луи ласкает себя, без стыда глядя ему в глаза, и хватает пары минут, прежде чем черты лица ломаются удовольствием. Он тяжело дышит и кончает в собственный кулак, Гарри чувствует горячие капли, попавшие на его тело. Волшебство дня рождения заканчивается, как только Томлинсону удаётся выровнять дыхание. Он поднимается, и Гарри тяжело сглатывает, глядя на его обнажённый торс; несмотря на то, что он удовлетворён и смертельно хочет спать, Гарри никогда не хватит близости с Луи. Пальцы ловко натягивают так и не снятые джинсы выше, без какого-либо стеснения Луи приводит себя в порядок, и от играющей на его губах отрешённой улыбки внутри Гарри цветёт весна. — Ты в порядке? — спрашивает Томлинсон, легко развязывая платок. Руки бессильно падают на подушку, и сильные пальцы Луи усердно трут онемевшие запястья, пока покалывание крови не затмевает все другие ощущения. — Спасибо, — шепчет Гарри, и Луи взлохмачивает запутанные кудряшки, прежде чем покинуть комнату. На кухне включается вода, и Гарри приподнимает голову с подушки, чтобы предупредить Луи, что она ледяная, что горячей у него не бывает, но усталость берёт своё, наваливается всей массой бессонных зимних ночей. Тьма поглощает сознание. Последнее, что он чувствует сквозь пелену сна — это поцелуй со вкусом шоколада и натягиваемое на плечи одеяло, а также тихий шёпот, больше похожий на волшебство. — С днём рождения, Гарри.***
Февральское солнце придаёт обстановке унылый вид; стадион тонет в медленно оседающем снеге. Серыми хлопьями он падает с небес на пластиковые скамьи, заполненные учениками. Солнца нет, оно спрятано за седыми тучами, но отсутствие ветра скрашивает погоду в целом. Луи затягивается сигаретой, наплевав на указ тренера не курить. Внутри него настоящая метель, и температура расстроенного сердца в десятки раз ниже, чем холодная зима в их городе. Гарри нет среди учеников на стадионе. Первая игра Луи в этом году, его триумфальное возвращение в команду, сразу на должность капитана, а Гарри нет. После вчерашней близости, после этого негласного признания в собственных чувствах. Гарри нет. — Хей, — Пейн грызёт ноготь большого пальца, а его глаза беспокойно бегают по лицу Луи, будто он пытается найти в нём немного уверенности. — Найл не звонил тебе? — С чего бы? — удивляется Томлинсон. Мысли о Гарри мгновенно растворяются в суматохе предматчевой подготовки и тревоге. — Его нет. Сотовый не отвечает. Луи подтягивает капитанскую повязку выше по руке, бросает последний взгляд на трибуны. Страх, беспочвенный и неконтролируемый, усиливает сердечный ритм, закручивается в животе горячим комом беспокойства. Найл пропускает игру, и инстинкты Луи рвутся с цепи, предупреждая его о надвигающемся несчастье. Он волнуется за друга и не понимает, почему отсутствие на стадионе Гарри усиливает этот страх. Превращает его в ужас.
