Getting my demons out

      Широкие ярко освещённые коридоры и ослепительные огни торгового центра не могли сравниться со светом, шедшим от улыбки Джеммы. Гордость, с которой она говорила о поездке, была на вкус, как коктейль из причудливого смешения упорного труда, разумной цели и чуточки везения.       — В Париже хорошо осенью, Гарри, приезжай, — восторженно тараторила она, игнорируя модные витрины. — Я успею обжиться, разведать всё вокруг и устрою тебе лучшую экскурсию. Ты только представь: запах жареных каштанов, старые узкие улочки и громада Эйфелевой башни.       Он кивал, поглощённый голосом сестры. Уже видел огни аэропорта Шарль де Голля и себя в осеннем пальто, стильного, улыбающегося мурлыкающим французам вокруг.       — Получить эту стипендию — мечта всей жизни, ты понимаешь? — она сжала его плечо наманикюренными ноготками. — Передо мной теперь целый мир открыт.       Её тёмные глаза, более насыщенные и глубокие, чем у него, глаза их отца, восторженно раскрылись. Она перевела на него взгляд, и серьёзность заменила ликование в её голосе.       — Это то, к чему ты должен стремиться тоже, Гарри, — назидательно проговорила сестра. — Ты должен учиться, чтобы все возможности были твоими.       Он закивал. Взяв его под руку, сестра увлекла их в сторону кофейни, продолжая говорить:       — Тебе нужно развеяться. Я уже поговорила с мамой, она отпустит тебя на каникулы. Подальше от всех этих жутких убийств… Ой!       — Прошу прощения, — две крупные ладони легли на её плечи, удерживая от падения. — Я не смотрел, куда иду, простите.       Узнавание согрело кончики пальцев, и Гарри кивнул другу, искренне улыбаясь.       — Бен!       — Здравствуй, Гарри, — мужчина отпустил Джемму и подошёл ближе, приобнял за плечи.       — Это мой учитель литературы, Джемс. Я говорил тебе о нём.       Несмотря на глубокую складку беспокойства между тёмных бровей сестры, Гарри светился от радости, от гордости за то, какого друга он имел. Но девушка не разделяла энтузиазма. Проигнорировав протянутую для приветствия руку, она дёрнула Гарри за одежду на себя, тут же обняв за поясницу.       — Простите, мы спешим, — тоном, полным сожаления, проговорила она, но глаза остались настороженными.       Гарри едва успел понять что происходит, а сестра уже утаскивала его прочь от замершего в недоумении посреди торгового центра мистера Уинстона. Лишь когда стеклянная дверь кафе закрылась за их спинами и толпа поглотила, обступив со всех сторон, Джемма выпустила ткань одежды из своего судорожно сжатого кулака.       — Джемс, ты сошла с ума?! — повысил на сестру голос Гарри. — Это мой преподаватель. К тому же очень хороший друг, а ты вела себя, как чокнутая. Я не хочу, чтобы он думал о тебе плохо.       — Его глаза, — перебила девушка.       Она прижала брата к себе, и сквозь слои ткани он услышал испуганный стук её сердца. Оно неистово качало кровь с грохотом, будто лавина, полная камней, неслась с горы.       — Они ужасны!       — Ты ошибаешься.

***

      Глаза — зеркало души. При должном внимании в них можно увидеть настроение, мысли и глубоко спрятанные тайны человека. В кисло-сладких глазах Луи Гарри никогда не видел тьмы. Его злость была яростью справедливости, а жестокость — благородным наказанием.       Сейчас в них полыхает желание убить.       Дверь раздевалки футбольной команды громко хлопает, когда Гарри, напуганный открывшейся сценой, неловко отпускает её. В его сторону поворачиваются несколько ребят, но все остальные поглощены столкновением.       Одетый в спортивную форму, потный и всклокоченный после часовой тренировки Луи прижимает Марко к стене. Волосы того мокрые после душа, а джинсы едва держатся на бёдрах, но ухмылка жёсткая. В глазах нет страха.       Зато Гарри боится. Боится, что Луи сорвётся, лишит себя заслуженного звания капитана команды. Во влажном, пропахшем потом воздухе натягивается готовая вот-вот лопнуть струна терпения.       — Повтори, — требует Луи.       Чуть расставленные ноги, напряжённый взгляд — Гарри знает эту позу, таящую в себе угрозу. Он замирает, внутренне молится, чтобы Томлинсону хватило благоразумия.       — С радостью, — улыбается Марко. — Я сказал, что педику не место в общей душевой.       Гарри дёргается, будто от удара, но Луи стойко выдерживает издёвку. Вопреки всем страхам Стайлса, он отступает на шаг от оппонента, вздёргивает гордо подбородок и, не оборачивась, обращается к толпе:       — Кто-нибудь ещё так считает?       В ответ он получает шёпот, шорох одежды, когда они переглядываются, переминаются неуверенно с ноги на ногу. Никто не поддерживает Марко вслух.       — Мне плевать на твою ориентацию, пока ты приносишь победу команде, — осторожно произносит кто-то, чьего имени Гарри даже не знает.       — Ты хороший капитан, — соглашается ещё один голос.       Они стараются ретироваться, незаметно скрыться с линии огня. Никто не желает быть втянутым в разборку с Луи. Слишком свежи в памяти воспоминания о его прежней жестокости.       — Ты в меньшинстве, — пожимает плечами Луи.       Гарри подходит ближе, теряясь между телами футболистов. Никто не обращает на него внимания, просто ещё одна школьная тень. Скучный и неприметный.       — До первой неудачи, Томлинсон. Они растопчут тебя, как только оступишься, — злой насмешливый взгляд оказывается на Гарри, будто сдавливает, перекрывая кислород. — Твоя пассия здесь.       — Вали лучше, — в последний раз огрызается Луи и поворачивается к Гарри, игнорируя злорадный смех за спиной. — Идём, здесь воняет.       Пальцы привычно смыкаются вокруг запястья Гарри, а второй рукой Томлинсон подхватывает сумку. Футболисты прячут глаза за металлическими дверцами своих шкафчиков, не смеют поднять их, полные вины, на своего капитана. Пока Луи тянет его прочь из раздевалки, Гарри чувствует клокочущее раздражение у него в крови. Оно разъедает тонкие стенки вен и жжёт сквозь кожу.       — Ты как? — несмело интересуется он уже на улице. Вспышка боли в руке обжигает, когда Луи сжимает пальцы, будто стальные тиски, оборачивается.       Поцелуй неожиданный. Такой же неистовый, как любое проявление чувств между ними. Штормовым ветром он уносит крупицы оставшегося у Гарри самоконтроля.       — Теперь лучше, — в губы ему шепчет Томлинсон. — Прости, что тебе пришлось стать свидетелем этого фарса. Люди — дерьмо.       — Не все, — кладёт Гарри холодную ладонь на тёплую щёку Томлинсона. — Ты отлично справился. Я рад, что ты не размазал его по стене.       Луи забавно фыркает и смеётся над его словами.       — Но я хотел.       — Знаю, что хотел, — улыбается Гарри. — Но не должен был и поступил очень разумно.       — Благоразумие — это не про меня, — застёгивает Луи куртку на ходу, чуть сгорбив плечи, а Гарри впивается обожающим взглядом в его фигуру, не в силах противостоять нежности. — Пейн не позволил бы им подобной сцены, но сегодня он пропустил. Я беспокоюсь, честно говоря, по этому поводу.       Гарри спотыкается о рыхлый вытоптанный снег, неловко хватает Луи за локоть. Сильные руки поддерживают, помогают устоять на ногах. Словно сухие листья шелестят у него в горле, когда он решается заговорить:       — Он тоже пропал?       — Блять, — с чувством сжимает Луи зубы от злости. — Надеюсь, что нет. И надеюсь, что с Хораном всё нормально.       Под хруст снега, треплющий волосы холодный ветер они идут в напряжённой тишине. Зато рука об руку. Гарри чувствует тепло Луи, когда во время ходьбы легко касается его ладони костяшками пальцев.       — Давай на сегодня забудем о проблемах? — вдруг говорит Томлинсон, и Гарри вздрагивает, переводя на него потерянный взгляд. Слишком глубоко ушёл в свои мысли о Найле и оказался будто пойманным с поличным этим громким дерзким голосом. — Вот мой дом, и тебя ждёт знакомство с моей семьёй. Маму не бойся, а вот с сёстрами будь осторожнее, — улыбается Луи и ободряюще сжимает его ледяную ладонь.       — Я не уверен, что это было правильное решение, — шепчет обескровленными от волнения губами Гарри, глядя на обычную деревянную дверь, понимая, что за ней его ждёт пробуждение с таким трудом усыплённых воспоминаний о семье.       — Возможно, но в любом случае ты уже здесь, — отвечает Луи и толкает дверь.       Томлинсон по-хозяйски заходит внутрь, подзывает растерянного, скованного ужасом Гарри, а в голове последнего лишь одно — он расковыряет эту старую рану, и сегодня она превратится в незаживающую язву.       И идёт он на это добровольно.

***

      Мамины глаза блестят волнением, а руки суетливо сжимают край выстиранной белой футболки, в которой она предпочитает находиться дома. Луи рад, что никто из них не решил добавить вечеру торжественности: близняшки как всегда растрёпаны, Физз не посчитала нужным сменить очки для чтения на линзы, а на Лотти ни грамма макияжа. Всё по-домашнему просто.       Втягивая Гарри внутрь, в пропахший мясным рулетом и сладостями дом, Луи совсем не обращает внимание на его трясущуюся руку.       — Гарри, это моя мама. Зови её Джоанна, она это любит, — с улыбкой говорит он. — Девочек даже перечислять не буду, ты не запомнишь всех. Выучишь за ужином.       — Их много, — шепчет Гарри за его плечом, сжимая куртку в районе поясницы.       — Иди сюда, мой дорогой, мы посмотрим на тебя, — мама вытаскивает подростка на свет под тихо жужжащую лампочку и крепко прижимает к себе.       — Мам! — страдальчески стонет Луи. — Ему ведь не двенадцать лет.       Глаза Гарри широко распахнуты, когда он неловко обнимает её в ответ. Луи может посчитать его вдохи — настолько медленно поднимается грудь. Лицо бледнее, чем обычно. Взглядом Гарри умоляет помочь.       — Ты, должно быть, совершенно особенный, — Физзи поправляет очки на переносице и тянет руку для приветствия. — Он перестал быть таким засранцем только после твоего появления.       — Нет, он сам, — хрипло возражает Гарри. — Луи — хороший человек, попавший в трудные обстоятельства.       — Какой интересный, — смеясь, выдаёт одна из близняшек.       Девочки обступают Гарри со всех сторон, представляются, задают вопросы, и Луи его почти жаль. Откидывая волосы со лба, он чувствует липкое прикосновение пота на коже и без особой охоты принимает решение оставить Гарри без присмотра на несколько минут.       — Я не принял душ после тренировки, — объясняет он маме, чуть подталкивая Гарри в сторону кухни. — Позаботься о нём.       — Да, Луи, пожалуйста. Душ тебе необходим, — морщит нос Лотти, отворачиваясь от брата. Её изящная рука ложится на локоть Стайлса, пока девушка увлекает его прочь из холла.       — Луи вонючка, — громко кричат близняшки, перебивая друг друга, и Луи бросается щекотать их под громкий заливистый смех и возмущённый окрик мамы.       — Я быстро, — губами шепчет Луи с лестницы, и Гарри успевает потерянно кивнуть, прежде чем оказывается окончательно утянут в кухню.       Скорости, с которой он преодолевает ступеньки, а потом стягивает прилипающую к влажной спине одежду, может позавидовать любой спортсмен. Луи усмехается, когда думает, что тренер мог бы гордиться его стремительностью. Но Гарри за столом, в окружении его неугомонных сестёр, и этот факт заставляет поторапливаться.       Вода смывает грязь, пот, а также раздражение прошедшего дня: оскорбительные слова Марко и виноватые взгляды команды. Луи больше не чувствует злости, лишь удивление, что сдержался, не переломал кости чёртовому гомофобу прямо там. Оскорбления ориентации всё ещё задевают его, но сегодня разум взял верх над эмоциями и инстинктами.       Возможно, ощущение близости Стайлса, свежий привкус азота в воздухе, помогло. Мама бы сказала, что он, наконец, взрослеет.       Луи натягивает футболку уже спускаясь по лестнице, разбрызгивая капельки воды с влажных волос. Он вбегает в кухню, с удовольствием отмечая, что никто не косится на Гарри, не давит на него личными вопросами: Лотти увлечённо рассказывает что-то, пока мама деликатно выясняет, что Гарри предпочитает из еды.       Вздох облегчения и ледяная рука на колене под столом — лишь это выдаёт нервозность Гарри, позволяет Луи заметить её. Остальные остаются в неведении о том, как напряжён их гость, о его желании сбежать как можно дальше.       Никаких вопросов о семье и прошлом, никаких разговоров о пропаже Найла, о творимых в их маленьком городке безобразиях — ужин проходит тихо и тепло. Джоанна настаивает, чтобы Гарри остался, и хотя тот отпирается, Луи сжимает его поясницу, лишая кислорода, а вместе с ним и воли, и соглашается за него.       Позже он понимает, насколько прав оказался: когда Гарри, одетый в его футболку, неловко устраивается рядом и Луи накидывает узкое одеяло на них.       — Ближе, — произносит он и сталкивается взглядом с влажными блестящими глазами Стайлса.       Не отрывая своих наивно-распахнутых глаз, тот придвигается. Луи прижимается сам, облокачивается на локоть. В тишине засыпающего дома хриплый голос Гарри хрустит подобно нежнейшему крекеру:       — Спасибо.       — За вечер? — уточняет Луи, приподнимая бровь. Его свободная рука скользит под одеяло, и он останавливает её на талии Гарри.       — Да, — кивает Гарри. — И за тепло.       В его лице столько неприкрытого обожания, что Луи становится не по себе. Он видит эти глубокие чувства внутри Гарри, но боится на них ответить. Ему не нужна любовь сейчас: слишком трудно сдерживать гнёт насмешек, и всего несколько месяцев до окончания школы. Дальше их пути разойдутся, но Томлинсон не хочет об этом думать.       И пока удаётся обмануть себя, сводя желания касаться и обладать к подростковой страсти.       — Луи, я должен сказать, — начинает Стайлс, но Томлинсон малодушно сбегает от признания — прижимается к его раскрытым губам, отрезая словам путь наружу.       Физическая близость становится способом оттянуть неизбежное, отсрочить слова, что изменят всё между ними. Луи вылизывает задыхающийся рот Гарри, забирается под футболку рукой, чтобы прижать прохладное тело ближе. Поцелуи чередуются с укусами, и Гарри тихо стонет в его руках.       — Тише, сладкий, — в нежную кожу на шее шепчет Томлинсон. — Если мы разбудим девочек, мама меня убьёт.       Гарри кусает губы, кивает, показывая что понял. Луи влажно целует его губы, поощряя проявленное послушание. Зелёные глаза в темноте комнаты похожи на океаны тьмы, в которой они оба тонут. Тяжёлое дыхание Гарри выдаёт его напряжение, будто происходящее значит для него много больше.       Глядя в это бледное лицо Луи улыбается, старается вложить в эту улыбку всё: секс, поддразнивание, чуть-чуть цинизма. Гарри будто прошивает высоким разрядом электричества; он выгибается, сдёргивая одеяло с них обоих, и оно медленно соскальзывает на пол. Стайлс сам тянется за поцелуем, сам толкается в нетерпении возбуждённым членом Луи в бедро. Томлинсону даже не нужно смотреть, он знает, глаза подростка вновь чёрные.       — Хочешь меня?       — Хочу, — вырывается из груди Гарри стоном, хрипом, мольбой.       Луи льстит такое желание, неприкрытое напускной скромностью, дикое и необузданное. Он торопливо стягивает с Гарри бельё, пока холодные руки подростка обследуют каждый дюйм его горящего от возбуждения тела. И только когда они оба оказываются обнажёнными, едва дышащими, опьянёнными, Луи сокрушённо стонет сквозь зубы:       — Смазка осталась у тебя дома.       Он укладывает помрачневшего подростка на обе лопатки, вновь облокачивается на локоть рядом — это положение потихоньку становится любимым, — убирает свободной рукой вьющиеся волосы с лица.       — Если ты, конечно, не позволишь мне вылизать тебя.       Просьба буквально лишает Гарри рассудка: он становится мягким, как желе в сильных руках Луи, и долгие секунды не может вдохнуть, чтобы ответить. Его всегда печальное лицо выглядит полным смеси благоговейного ужаса и животного желания. Томлинсон уверен в ответе. Поэтому «нет», едва слышно, но решительное, удивляет его.       — Включил скромника? — насмешливо спрашивает он. — Ну же, Стайлс. Тебе понравится.       Но Гарри отрицательно качает головой, на ощупь находит его руку.       — Дотронься до меня, — едва слышно просит он, и тут же исправляется, — до нас обоих.       Мгновение требуется Луи, чтобы понять, но когда он осознаёт, кровь приливает к щекам, бьёт в голову. Это не стыд. Похоть, дурманящая рассудок страсть, доводит до аффекта. Томлинсон придвигается, облизывает собственную ладонь, и ещё до того, как успевает что-либо сделать, Гарри теряет голову. Он приоткрывает рот, глаза плотно зажмурены, и Луи не целует, просто прижимается собственными губами к его рту, лишая возможности стонать.       Правильное решение, потому что когда он обхватывает оба их члена, плотно прижимая друг к другу, наслаждение оказывается слишком сильным. Томлинсон всхлипывает, и Гарри хнычет в ответ, толкаясь без остановки.       Луи ничего не остаётся, кроме как подчиниться желанию подростка. Он ловит ритм его движений, подстраивается, зажмуривая глаза с такой силой, что цветные круги под веками ослепляют.       Член Гарри горячий и твёрдый, влажный. Его запах дурманит, подобно ядовитому цветку. Аромат проникает в поры, отравляет Луи. И чем глубже он пытается дышать, тем больше Гарри в его лёгких, тем плотнее пелена дурмана.       — Ещё, — бормочет Гарри всё также прижатыми к его рту губами. — Я почти.       Этот бессвязный, пьяный шёпот — тот нужный толчок. Луи чувствует, как все его мышцы сокращаются и сжимается в тугой ком, стараясь продлить наслаждение. Его сперма пачкает живот Гарри, стекая по костяшкам пальцев, и размазывается по прижатым друг к другу членам.       — Давай, Стайлс, — побуждает Луи, и тот будто ждал приказа: тело выгибается дугой, а короткие ногти впиваются Луи в плечи.       Кончает Гарри без единого звука, и Луи не может отказать себе в удовольствии: чистой рукой ведёт вверх по судорожно втянутому животу, по сокращающейся без воздуха груди, хватая за подбородок.       — Стайлс, чёрт возьми, — выдыхает он и слышит едва заметный смех в ответ.       Даже темнота не способна скрыть радостные искры в глазах Гарри.

***

      Звонок телефона дробит ночь на осколки. Луи вздрагивает, чуть ведёт плечом — рука затекла и едва слушается. Он разлепляет веки и расстроенно выдыхает. Вокруг темно, и ночь в самом разгаре, но телефон настойчиво зовёт.       — Гарри, дай. Мне нужно взять трубку.       Стайлс спит на нём, очаровательно нахмурившись, и последнее, чего хотел бы Томлинсон, это нарушать драгоценный сон. Но до телефона не добраться по-другому, а время звонка подсказывает Луи, что произошло нечто важное.       — Гарри, — ласково зовёт он, и тот, наконец, открывает глаза.       Он тут же приподнимается, освобождая Луи из плена, и Томлинсон перелезает через его тело, чтобы взять незатихающий сотовый.       — Лиам, брат, четыре утра, — жалко произносит он в телефон, но тут же замолкает. Слова Пейна отрезвляют, сгоняют марево сна и налёт безмятежности последних дней наедине с Гарри. — Ты не шутишь? Найл правда вернулся?       Грудь Гарри под его телом замирает, и сам он будто стекленеет. Становится холодным и твёрдым.       — В больнице? Что-то серьёзное? — Луи игнорирует своего парня, увлечённый разговором, но рука его по-внутреннему наитию тянется к Гарри. Будто котёнка, он ласкает Стайлса, не задумываясь о своих действиях. — Да, мы будем там утром. Увидимся.       — С ним всё в порядке? — Гарри взволнован. Он прижимается щекой в руке Луи, но тут же отстраняется. Всего миг колебания, и он прижимается к Луи, крепко обнимая за шею вновь холодными руками. — Он помнит что-нибудь?       — Он жив — это главное, — успокаивает Томлинсон.       Хватка Гарри от этих слов становится сильнее.       Отчаяннее.

***

      В помещении оказалось слишком много людей.       Живые яркие лица были повсюду. Ослепительно-белые халаты докторов, дежурные улыбки медсестёр, внимательные взгляды больничных охранников.       Он продвигался медленно, старательно расправив плечи. Делая вид, будто знает, куда идёт. Но правда оцепенением собиралась внизу позвоночника, превращаясь в ледяной пот под рубашкой: он понятия не имел, в какой из палат его жертва.       Чёртов везучий школьник. Наверняка ирландская кровь сыграла свою ключевую роль: он отвлёкся на внешний шум, оставил мальчишку непривязанным, а когда вернулся — обнаружил лишь пустой стол и открытую настежь дверь.       В какой-то степени он даже гордился побегом парня: не каждый способен, потеряв зрение, испытав столько агонии и ужаса, встать на ноги. Да ещё и уйти. В темноте и холоде, с отголосками боли в каждой клетке измученного тела. Он определённо гордился этим мальчишкой.       Мысль зажглась, будто лампочка в сумерках его сознания. Он положил ладонь на металлическую ручку двери и вдруг осознал — мальчик не должен умирать.       Он заслужил свою жизнь.