Серьёзнее
24 февраля 2017 г., 16:46
Уютное тепло, исходящее от спящего Томлинсона, опутывает слабостью, закручивает в кокон спокойствия и иллюзорной безопасности. Оно печёт прохладную кожу, жаром собирается внизу живота. Вытесняет холод из груди, а вместе с ним и страх.
Если бы у Гарри была возможность остановить время, он не задумываясь нажал на паузу прямо сейчас. Утро не сулит ничего, кроме разочарования и боли, подросток чувствует это глубоко в костях. То же химерическое ощущение покалывания в пальцах. Та же дрожь сотрясала его тело в ночь перед тем, как нашли тело Тей.
Гарри чуть сползает вниз, прячет кончик холодного носа в сгибе у плеча Томлинсона. Он чувствует трепет сердечного ритма под кожей, губами ощущает едва заметную пульсацию венки. Ценная, важная жизнь Луи течёт по сосудам в этом драгоценном теле вместе с кровью. Больше всего на свете Гарри желает защитить эту жизнь.
К сожалению, в реалиях собственной жизни, в этом мутном болоте скверны, что засосала его много лет назад и не отпускает даже здесь, вдали от прошлого, вдали от смерти, Гарри бессилен. Остаётся только плыть по течению, барахтаясь изо всех сил, надеясь, что они не пойдут ко дну.
Запах Луи, агрессивный и резкий, такой же, как все его слова и поступки, пропитывает волосы, кожу, душу Гарри. Подросток жмётся ближе, надеясь, что если утро принесёт им расставание, этот аромат останется у него под кожей. Луи останется у него под кожей.
Вчерашнее волнение, вызванное знакомством с семьёй Томлинсона, кажется давним воспоминанием. Будто не было этой тщательно скрываемой тоски в глазах, когда потерянное семейное счастье внезапно оказалось так близко, что можно дотронуться рукой. Вот только жизнь давно показала Гарри своё истинное, жестокое лицо, и будто сквозь стекло, он вчера наблюдал за чужой семьёй, обливаясь кровью изнутри.
Вчера это было важно и болезненно, занимало все его мысли, пока Луи не ворвался в голову со смелым предложением и жаркими ласками, смёл огнём страсти всю боль.
Звонок Лиама расколол не только ночь пополам. Он смешал вязкую неопределённость последних недель в густой ком волнения, в готовую растечься мутной грязью по ладоням правду. С момента пропажи Зейна эта пружина скручивалась всё туже, и вот пришло время ослабить давление, позволить спирали раскрутиться.
Гарри тяжёлым вдохом набирает полные лёгкие любимого запаха и замирает на груди Луи, с ужасом наблюдая в окно за чуть засветившимся зимним воздухом. Рассвет приближается, а вместе с ним его хрупкое счастье становится всё дальше.
Он почти уверен, что тьма, от которой он надеялся скрыться, настигла его.
***
Холодная рука Гарри чуть дрожит на его запястье, когда Луи останавливается у двери палаты. Тонкие пальцы судорожно дёргаются, стоит Томлинсону постучать, и Гарри неожиданно впивается ногтями в татуировку верёвки. — Мне больно, Гарри, — мягко говорит Луи, поворачиваясь к своему парню. Зелёные глаза Стайлса влажные, наполненные неясной тоской, и возможно страхом. Луи пытается разглядеть пожирающие подростка чувства, но тот опускает подбородок, прячет взгляд за упавшими на лоб кудряшками. Прежде, чем ему удаётся заострить внимание на странном поведении Гарри, дверь открывается. — Привет, — едва слышно шепчет Пейн. Лиам выглядит бледным, когда показывается в проёме. Он молча кивает, чуть сторонится. Переступая порог палаты, Луи переплетает пальцы с пальцами Гарри, тянет его за собой. Приветствие стынет в горле, а слюна наполняется горечью, будто он наелся прогорклых ягод, и этот вкус впитался в дёсны. Голова Найла обмотана свежими бинтами, что выглядит слегка комично, но в стерильной белизне палаты пугает до разбежавшихся по спине мурашек. Вокруг Хорана семья, и из общих знакомых только Лиам, на правах лучшего друга. Луи теряется под взглядами взрослых, безотчётно прячет Гарри за спину, сдвигаясь. — Луи? — голова Найла поворачивается в сторону, на звук открывшейся двери. — Хей, приятель, — одеревеневшим голосом здоровается Томлинсон. Лиам отчаянно жестикулирует, и Луи надеется, что понимает эти знаки верно, когда продолжает преувеличенно бодрым голосом. — Ты нашёлся. Мы тут волновались все. Несмотря на осуждающий взгляд заплаканных материнских глаз, Луи подходит ближе, смелеет. Обветренные губы Найла дёргаются и он улыбается, вымучено и несмело, но по-настоящему. — Как прошла игра? — спрашивает Хоран, будто его глаза не спрятаны под плотными бинтами, а на лице нет этой печати пережитой боли. — Мы победили, как по-другому, — Луи кладёт руку на плечо, ладонью ощущая накрахмаленную ткань больничной одежды. — Что случилось, Ни? — Мам, ты можешь оставить нас с Луи наедине? — спрашивает Хоран. Он поворачивается на шорох её одежды, когда женщина отрицательно трясёт головой. Она всхлипывает в прижатый ко рту платок, сдерживая рыдания внутри, но они рвутся разрушенными звуками в прохладу комнаты. Луи ёжится, когда холодок касается лопаток, взглядом ищет источник. Окно в дальнем углу палаты приоткрыто. Движением головы Лиам предлагает закрыть его, и Томлинсон кивает — холод надоел, набил оскомину за эту долгую, полную страха и безликой опасности зиму. — Грэг, пожалуйста, уведи её, — более твёрдым голосом просит Найл, когда мама цепляется за него пальцами с облупленным маникюром, когда она плача, причитает, обещает, что не оставит его больше ни на секунду. — Мне нужно поговорить с Луи. Лицо Найла спрятано за повязками, и Томлинсон не видит глаз, не может понять о чём пойдёт речь. Разглядывая бледные пальцы друга, без движения лежащие поверх одеяла, он думает лишь о том, через что прошёл Найл, где он был, и, главное, что за важное дело заставляет отталкивать семью в такой момент, ища приватности для разговора с Луи. Будто у жертвы похищения, у Найла на руках цветут отвратительные ссадины. Следы от связывающих верёвок, въевшиеся бордовыми ранами в запястья, и сломанные ногти заставляют Луи содрогаться внутренне, тонуть в чувстве сострадания. Все жестокие, мерзкие поступки, совершённые им, кажутся лишь страшными снами. Или чужими воспоминаниями. Звуки чужой боли, обугленная под кончиком сигареты кожа, фиолетовые синяки, оставленные его кулаками — всё вдруг превращается в детскую забаву, не выдерживает сравнения с белизной бинтов на лице Найла. Луи боится спросить, что врачи спрятали под ними. Понимание того, что есть настоящая, не знающая жалости и сострадания, жестокость, оглушает, наполняет голову звоном. Луи путается в своих мыслях, дезориентированный, потерянный в нахлынувшем вдруг страхе. Кто мог совершить такое? А главное, за что? Луи уверен, Найл никогда в жизни не делал чего-то, что хоть на ничтожную часть оправдало бы такое зверство. Из задумчивости Луи выводит нарастающий писк больничных приборов. Рука Найла дёргается на одеяле, взмывает вверх. Он неловко шарит ею в воздухе, будто ищет что-то, и, наконец, находит — сжимает локоть Томлинсона мёртвой хваткой, вырывая у того удивленный стон. — Лиам, в палате должны остаться только я и Луи, — тихо произносит Найл. Прерывающийся голос выдаёт его с головой, так же как и испуганный ритм сердца, озвучиваемый кардиомонитором. — Я понял, Ни, — Пейн подхватывает под руку несопротивляющегося Гарри, о котором Томлинсон совершенно забыл, увидев измученного друга, и выводит того из палаты следом за наполненными скорбью родственниками Найла. У Луи нет времени волноваться о неестественной бледности своего парня, о его тёмных, наполненных обречённостью глазах. Хватка Хорана на его руке становится сильнее, пальцы вдавливаются в кожу, и кажется, ещё немного, и они услышат хруст костей Луи в воцарившейся в комнате тишине. — Эй, все хоро… - начинает Луи, морщась от болезненных ощущений, но Найл его быстро перебивает: — Мы одни? Луи кивает, но тут же смущённо добавляет: — Да. — Он был здесь, Лу! Он был здесь! Рукой Найл отчаянно цепляется за Луи, будто просит защиты, и он хочет помочь другу, обнять и сказать, что все хорошо, все ужасное, что с ним произошло, уже позади, что бы это ни было. Но Луи словно оцепенел. От страха, который безумными волнами исходит от друга, от его голоса, пронизанного паникой. — Что? О ком ты говоришь, Найл? Что случилось? — Этот запах, — шепот Найла срывается в тихий вой, от которого Луи покрывается холодным потом. – Этот сладкий запах. Его запах! Луи с трудом расцепляет пальцы Найла, обхватывающие его руку, и присаживается на кровати рядом, притягивает приятеля ближе, чувствует своей грудной клеткой бешеные удары сердца. — Успокойся, друг! Я рядом. Тут только я. Скажи спокойно, что случилось. Дыхание Найла выравнивается, когда он чувствует дарящее безопасность тепло друга, и сердце возвращает свой привычный ритм. Он делает глубокий вдох и продолжает: — Там все пропахло цветами. И даже вонь разлагающегося трупа не смогла заглушить этот запах. — Трупа? О чем ты… — Он сжег его. Зейн мертв, Томмо. Мертв, — пальцы цепляются за одеяло, а голос дрожит. Удивления нет. Лишь жёсткая складка прорезает кожу Томлинсона в уголке губ, он знал. Ещё когда Майкл рассказал про Энди, в глубине души Луи чувствовал, что Малика постигла та же участь. — Уверен? — всё-таки спрашивает он, просто потому что нет других слов. Луи не знает, что сказать ещё. — Более чем, — зло бросает Найл. — Это, блять, последнее, что я видел в жизни, так что я уверен. — Последнее? Неосознанные подозрения, крутившиеся в сознании, налипшие плёнкой холодного пота на ладони, наконец, обретают форму. Луи протягивает руку вперёд, и тут же оддёргивает — ему страшно коснуться друга. — Что с твоими глазами? — Их нет. Чуть подрагивающие кончики пальцев Найла оказываются на бинтах. Он дотрагивается осторожно, а обломанные, повреждённые ногти притягивают магнитом взгляд Луи. Сердце в его груди разрывается от боли и ужаса, при взгляде на неподвижную фигуру друга. Тук. Тук. Тук. Где-то в горле, в кончиках пальцев, в висках. — Найл! — голос срывается и сипит, изо рта вырывается жалкий писк. — Кто приходил с тобой, Луи? Я почувствовал его запах, когда вы закрыли окно. Осознание того, о ком говорит Найл приходит быстро, бьет по голове тяжелым молотом. Луи поднимается с больничной кровати, а Найл натягивает одеяло выше, будто оно может защитить. — Луи, пожалуйста, скажи… Кто это был? — Ты не можешь… ты не говоришь о Гарри. Нет… — Гарри. Голос, которым Найл называет это имя, механический, неживой. Губы его приоткрыты, Луи слышит, как он дышит, видит, как блестят его зубы, но отказывается принимать происходящее. Мозг выстраивает связи за него: молнией проносятся слова Стэна о неправильности Гарри, долгий грустный взгляд Майкла, когда он сообщает о том, что Бирсак умер. — Стой, подожди, — умоляет Луи друга прекратить этот лихорадочный шёпот, который разрушает его мир, ломая так долго выстраиваемые опоры. – Ты что-то путаешь. Ты видел его? Движением головы, осторожным и уязвимым, Найл стряхивает оцепенение, возвращается в реальность сам и возвращает Луи. — Там было очень холодно. И так страшно, Луи! Так… — воспоминания даются ему с трудом, Луи видит по мертвенной бледность всегда румяных щёк, слышит в тихом шорохе голоса. — Луи, это чудовище вырвало мне глаза! Я теперь… — он задыхается от волнения, а кардиомонитор сходит с ума, заполняя комнату надсадным писком. — Я теперь слепой. — Но если ты не видел Гарри… — из последних сил отталкивает от себя реальность Томлинсон. — Я никогда не забуду этот запах, Луи. Я бы хотел, поверь, — слова раздирают Найлу горло, звучат нечётко, будто пересохший язык еле ворочается во рту. – Я бы никогда не мог подумать, что это он, но… — Попей, — Луи берёт стакан, осторожно протягивает другу. Прежде чем он успевает нащупать ладонь Найла и обернуть её вокруг стекла, тот выбивает посуду из рук. — К чёрту воду, Томмо! — кричит Найл, и разлетающееся по полу стекло вторит его разбитому голосу. — Твой парень убил Зейна, искалечил меня, и совершил ещё Бог знает что! И если ты не собираешься сдать его копам, то хотя бы держись подальше! — А ты собираешься сдать его копам? Так же внезапно, как произошёл срыв, Найл успокаивается. Откидывается на подушку, тяжело дыша. — Я даже не был уверен, что это он, пока вы не заявились сюда вдвоём. Я не знаю, Луи. Я должен сказать, пока не пострадал кто-то ещё, понимаешь? — Дай мне время? — просит Луи, и безразличное выражение его лица вовсе не вяжется с отчаянием, с которым он стискивает руку друга. Но Найл не может видеть ни его отстранённых глаз, ни плотно сжатых губ. Найл больше никогда ничего не сможет увидеть, и Луи осыпается пеплом, превращается в прах, глядя на искалеченного друга. — Что ты намерен делать? — спрашивает Найл. Ногтями он впивается в собственную руку, стараясь унять волнение и страх. Луи замечает, осторожно убирает кисть в сторону и долго смотрит на крошечные бусины крови вдоль кривой царапины, прежде чем ответить: — Выяснить правду.***
В том, как Луи смотрит на него, не говоря ни слова, есть нечто ужасное. Что-то, что заставляет сердце сжиматься в крохотный испуганный комок, сбиваться с ритма и пропускать в панике удары. Воздух между ними меняется после того, как Луи покидает палату Найла. Напряжение возвращается потрескивающим электричеством, хотя Томлинсон пытается делать вид, что всё в порядке: поправляет собственный платок на шее Гарри, переплетает свои жестокие пальцы с ледяными пальцами подростка, провожает домой неспешным шагом. Они не говорят. В молчании, скованном заканчивающимся февралём, они бредут по улицам этого маленького, всё ещё слишком чужого, городка. Гарри только сейчас понимает, что не нашёл здесь дома, когда отстранённость Луи режет вены ярким контрастом со вчерашней близостью. Бессилие захлёстывает с головой, и Гарри тонет в нём, как и несколько недель назад. Луи, который был рядом, дарил тепло, вдруг превращается в незнакомца, закрытого и настороженного. Подросток не задаёт вопросы, боясь нарушить хрупкое затишье перед бурей, которая без сомнения разрушит всё, что Гарри удалось построить таким трудом. Плотный запах Томлинсона мешает трезво мыслить, страх потерять его сжимает кошачьи когти, царапает внутренности, вызывая кровотечение. Но Гарри усилием воли отгораживается от своих всепоглощающих чувств, чтобы решить головоломку этой отчуждённости между ними. Гарри мыслями возвращается в палату Найла. Вид друга, надломленного болью внутри, истерзанного жестокими пытками снаружи, заставляет голову кружиться. Паника сковывает тело ледяным панцирем, сквозь который не пробивается кислород, и лёгкие горят в попытке вдохнуть. Гарри в ужасе понимает, что Тьма вернулась, нашла его. Но Найл жив, и это никак не вписывается в концепцию беспощадных хладнокровных убийств, что наполняют его жизнь последнии годы. И сомнения в том, что несчастье Найла имеет к Гарри отношение, вновь вспыхивает вместе с искрой надежды. Она тухнет, когда Луи отрешённо произносит: — До завтра. Старая дверь его холодной съёмной квартиры, грязный пол под ногами. Гарри поднимает голову, стараясь что-то сказать, но слова, будто куски необтёсанного дерева, застревают в глотке, оставляя занозы в нежной коже. Они в любом случае должны поговорить, и выбора просто нет. — Луи, послушай… — Нет! — отрезает Томлинсон. — Не сегодня. Я слишком шокирован и устал, Стайлс. Фамилия, словно удар. Такой, что оглушает, отправляет в нокаут. Гарри чувствует, как реальность ускользает от него. — Лу, — молит он, неосознанно цепляется пальцами за полы зимней куртки Томлинсона, тянет на себя. Ещё до того, как подросток решает, что же всё-таки хочет сделать, Томлинсон передавливает запястья, отнимает их от своей одежды, толкает. Гарри сдирает лопатки о грязную стену, но даже выдоха не срывается с губ: голубые глаза предельно близко и чужой горячий рот накрывает его собственный. Боль от вывернутых рук, стиснутых в безжалостном захвате над головой Гарри, перебивает лишь эмоциональное потрясение, когда Луи целует его. С ненавистью. Ею пропитано каждое движение, каждое прикосновение горячих губ. Каждый бессердечный болезненный укус. И Гарри раскрывается навстречу этим чувствам, позволяя Луи наполнять себя злобой и отвращением, которое выплёскивается из него. Сам раздвигает ноги, когда Томлинсон грубо протискивает колено между его бёдер, сам открывает рот шире. Они оба возбуждены, Гарри слышит хаотичный стук чужого сердца, прижимаясь грудью ближе. Сквозь болезненные ощущения подросток чувствует, как его губы шевелятся: он отчаянно шепчет Томлинсону в рот о своих чувствах. Даже Тьма больше не занимает в его голове столько места, сколько занимает страх потерять любовь Луи. Этот страх толкает на безрассудное признание, которое Томлинсон даже не слышит, увлечённый своей злой ненавистью. Сжимая рукой запястья Гарри, вторую он кладёт на подбородок, сдавливает, останавливая тихий поток важных, значимых для Гарри слов. Луи отстраняется, заглядывает в его глаза. — Твои глаза снова почти чёрные, — лихорадочно произносит он, вздёргивая голову Гарри вверх, поворачивает лицо к свету. — Но я больше не позволю одурманить меня. Предельно близко к объекту своего смертельного обожания Гарри замирает, раздавленный тяжестью произносимого отказа. В том, что Луи собирается оттолкнуть его, не остаётся сомнений. — Ты яд, Стайлс, — припечатывает он. — Но я нашёл своё противоядие. Пальцы, приносящие так много физической боли, разжимаются, а спустя мгновение и вовсе перестают касаться его кожи. Луи отступает, выставляет руки вперёд, не позволяя прижаться к себе, когда Гарри по инерции тянется следом. И ледяная стена подозрений выстраивается между ними, ещё толще, чем в начале года. Гарри видит, что как бы сильно он не разбил свои кулаки, в кровь и до раздробленных костяшек, он уже не сможет достучаться до Луи. — Я выясню правду, которую ты скрываешь! Гарри остаётся лишь кивнуть, мягко соскальзывая по стене на грязный пол. Силы покидают его, вместе с уходящим прочь по коридору Луи, под аккомпанемент его уверенных шагов. И это конец для Гарри. Та точка невозврата, которую он не сможет преодолеть. Последняя потеря, лишившая его любого желания двигаться дальше, вырваться из порочного круга смерти, в который он попал против собственной воли. Мысли в его голове превращаются в нечто осязаемое, сводят с ума по-настоящему, заставляют чувствовать всю боль. Гарри задыхается. Платок Луи на шее душит его, но дрожащие пальцы никак не могут справиться с тканью. Жар пробирается из костей наружу, выходит сквозь поры горячим потом. Из последних сил подросток цепляется за собственное сознание, но понимает, что уже проиграл эту битву. Паника сотрясает всё тело судорогой, и Гарри ослабляет хватку на горле реальности, которая с каждой уходящей секундой становится всё страшнее и неуловимее. Гарри проваливается в пропасть, теряя сознание у дверей собственной квартиры.
