Getting my demons out

      Вместе с осенью заканчивается терпение: голые ветки тянутся к серому, полному дождя небу, так похожие на его оголённые нервы. Луи закуривает, забрасывает рюкзак за плечо.       Прохожие толкают его плечами, задевают локтями. Каждый незнакомец в толпе спешит по своим делам, и человеческая масса будто река омывает Луи со всех сторон. Он один, в этом извечном суетливом стремлении жизни, не торопится, оттягивает момент. Лондон дышит вокруг, огромный, способный проглотить, но Луи не боится.       Страх остался в прошлом.       Честно и отчаянно Томлинсон сражался с ним на протяжении долгих месяцев, вычерпывал из себя, будто чайной ложкой, по капле. За спиной остались похороны друзей и долгие месяцы попыток забыть эту разрушительную зиму. Ненависть, порождённая отрицанием трагедии, нежеланием смириться с тем, что Стэна или Зейна больше не будет рядом, что мисс Коул больше не поддержит искренней улыбкой.       Он винил Гарри. Долгие весенние вечера ушли на то, чтобы разобрать образ Стайлса на кусочки, пропитать каждый из них отвращением, обвинением. Если бы он не оказался в их школе, если бы выбрал другой город. Цепь событий, что привели к безвозвратным потерям началась с него, и Луи казалось правильным превратить всю свою боль в ненависть и направить её на первоисточник.       Лето согрело теплом, растопило лёд, накопленный в груди. Время двинулось дальше и город начал приходить в себя, вновь задышал. Злость схлынула, оставив пустоту. Весь предоставленный объём заняла тоска.       Луи просыпался до восхода, потревоженный ноющей болью в груди, и сминал в руках подушку, стараясь унять выворачивающее наизнанку чувство потери. Но оно больше не принадлежало ушедшим навсегда друзьям. Луи скучал по Стэну, понимая где-то внутри, что будет скучать всегда, сколько бы долгих месяцев не прошло. Сну мешало другое чувство, от которого лёгкие горели внутри, будто облитые бензином, и каждый вдох давался с трудом, словно не воздух, а угарный газ Луи втягивал в себя. Только сладкие запахи летних цветов привели его к осознанию, что ненависть к Гарри сменилась тоской. Невозможность забыть губы со вкусом сладкого ягодного вина не позволяла жить дальше.       Осень расставила всё по своим местам. Вырвавшись из декораций, в которых разыгрывалась зимняя драма, Луи смог сбросить пелену, застилающую глаза. Будто туман развеялся, позволяя увидеть правду — Гарри его часть. Стайлс спас его жизнь, направив в нужное русло. Но лишь обжившись в стенах колледжа, расставшись с маской, которую приходилось носить дома, Луи понял, что не цельный.       Огромный его кусок где-то там, борется со своими демонами. В одиночестве.       Луи думает об этом всю дорогу до Лондона, то и дело замирая, разглядывает пустоту перед собой, и выглядит, должно быть, точно как Стайлс в начале их общения. Одно тревожит его теперь, когда все причины и чувства разложены по своим полкам в голове — простит ли Гарри ему это отсутствие, возможно в тяжелейший момент жизни? Простит ли, что дав показания, Томлинсон прошёл мимо него по коридору низко опустив голову, пряча взгляд? Он оправдал тогда Гарри перед следствием, но оправдать перед собой так и не смог. Это удалось лишь спустя время.       И поэтому его руки дрожат, когда он пальцем вдавливает кнопку звонка на кованных воротах элитного жилого комплекса, а голос ломается, пока Луи говорит что он гость Джеммы Стайлс.       С дежурной улыбкой его провожают до самой двери, точнее этажа, занятого лишь одной квартирой. Богатство и привилегированность здания подтверждает сделанные раньше выводы — малыш Стайлс чертовски богат на самом деле, а сладкий, замёрзший Гарри в старом растянутом свитере существует лишь в его воспоминаниях.       — Большое спасибо, Уэбб, — произносит девушка в дверях, обращаясь к мужчине рядом с Луи. Тот кивает, принимает благодарную улыбку. Только когда его силуэт скрывается за дверями лифта, обитыми деревянными панелями в цвет стен, девушка протягивает Луи руку. — Джемма Стайлс. Мы разговаривали по телефону вчера, верно?       — Верно, — соглашается он. — Луи.       — Ну что ж, Луи, проходите, — девушка отходит в сторону, впуская его в большой светлый холл.       Тут пахнет ею: её дорогим парфюмом. На стенах висят семейные фотографии, и Луи старается не смотреть на маленького Гарри, счастливо улыбающегося со снимков. Его и так трясёт от нервного возбуждения, чувства растрёпаны, оголены.       В большой кухне, разделённой пополам длинным молочно-белым столом, настежь открыта дверь лоджии. Холодный осенний ветер треплет мягкие бежевые занавески с прикреплёнными к ним бабочками. Их крылья переливаются в свете угасающего дня.       — Чаю? — спрашивает Джемма и тянется к полкам над плитой, чтобы достать тонкие фарфоровые чашки.       — Нет, спасибо, я бы хотел видеть Гарри, как я и сказал по телефону. У меня не так много времени.       — Луи, присядь, — мягко просит она, но в тёмных глазах непоколебимая решимость. — Я не пущу тебя, пока не буду уверена, что ему это не навредит.       — Навредит? — переспрашивает Луи, но тут же осекается. Он действительно не вправе требовать, поэтому послушно садится, заталкивает рюкзак под стул.       — Ты сказал, что был его другом в той школе, — девушка ставит перед ним чашку дымящегося чая, и Луи инстинктивно обхватывает её пальцами. — Почему же ты разыскал его только сейчас? Когда я забирала Гарри оттуда, я оставила директору свой телефон и адрес.       — Было трудно решиться, — признаётся Луи. Смотрит на её идеальный маникюр, на то, как ровно и аккуратно покрыт каждый ноготь тонким глянцем светлого лака. — На самом деле я тот, кто был на фабрике, когда Гарри убил Бена.       Убил. Как мерзко звучит. Луи хмурится собственным словам, но от чувства сожаления, что произнёс именно эту фразу, его отвлекает стук. Единственное, что выдаёт волнение Джеммы, это лёгкие постукивания пальцами по столу.       — Ты видел, как это произошло? — тихо спрашивает она, будто вовсе не хочет знать, будто надеется, что Луи её не услышит и не ответит. — Зачем Гарри сделал это?       — У него не было выхода, — тяжело выдыхает Луи. — Бен поставил условие, кто-то должен был умереть: или я, или он.       — Гарри выбрал тебя. Почему?       — Можно я закрою? — указывает на дверь лоджии Луи. — Очень холодно.       Девушка кивает, давая согласие. Томлинсон поднимается на ноги, в молчании пересекает кухню. Джемма не торопит его, а Луи не торопится сам. Когда ставня щёлкает, отрезает ледяной поток воздуха, оставляя осень снаружи, Луи возвращается на своё место.       — Они были близки с Беном, — произносит Джемма. В её голосе есть всё: застарелое чувство вины, грусть и постоянная, въевшаяся в кровь тревога. — Мистер Уинстон вёл литературу в средней школе. Дети любили его, а он любил детей. Сильнее, чем полагалось на самом деле, но это легко было простить, если ты знал его историю: на самом деле у Бена был сын. Малыша звали Ник, вроде бы. Он погиб.       Она отпивает остывающий чай, стараясь незаметно для Луи смахнуть слезу со щеки, но он видит. Видит и не может понять.       — Вы жалеете убийцу? Мерзавца, который лишил вас с Гарри родителей? — восклицает он, возможно чуть громче, чем собирался, и она подхватывается, кладёт свою руку поверх его сжатых в кулак пальцев.       — Тише, — просит она, будто боится, что громкий голос может разбудить кого-то. Луи только после просьбы понимает, что Гарри, скорее всего, в одной из комнат: так близко, отделённый уже не милями пути, а всего лишь парой стен. — Я знаю, что он сумасшедший, жестокий и опасный преступник. Теперь знаю. Но пойми, Гарри много лет жил, любя его, как второго отца. Их отношения с самого начала отличались глубиной и пониманием.       Луи видит с каким отчаянием она пытается донести до него мысль: в безнадёжной попытке облечь всё в нужные слова девушка запускает руку в волосы и ерошит их, уничтожая идеальность.       — Мне кажется, Бен любил его вместо Ника. И эта любовь лишила его рассудка, — Томлинсон только сейчас замечает тёмную окантовку усталости вокруг её глаз.       Информация ложится на сердце Луи рубцами, будто камень падает в колодец, вызывает мгновенные круги на воде. Они успокоятся, эмоции улягутся, и всё станет тихо, но не по-прежнему. Дно изменилось.       Никто из них не станет прежним после этой истории, породившей слишком много демонов для их душ.       — С твоим платком он не расстаётся с тех пор, как я привезла его домой? — спрашивает Джемма. Она поднимается на ноги, убирает недопитый ими, остывший чай в раковину, но мыть не торопится. — Конечно с твоим. Он убил человека, близкого друга, чтобы спасти тебя.       Джемма не зовёт его за собой, просто выходит в коридор. Лишь секунду Луи медлит, пытаясь проглотить все её горькие, острые слова, а потом следует за ней. Длинным коридором в самую глубь квартиры.       — Как получилось, что он оказался один в чужом городе? Как ты отпустила? — спрашивает Луи, когда светлый холл остаётся позади, и свет истончается по мере их шагов, плавно перетекая в сумрак.       — А я не отпускала, — её голова понуро опущена, плечи напряжены виной и сожалением. — Бог знает, где он взял поддельные документы, чтобы сбежать. Но ты удивишься, Луи, как много всего можно купить за деньги.       Томлинсон ничего не отвечает; видит, как она сожалеет, и не разжигает этот огонь сильнее. Сестра искренне любит Гарри, и пока они мёрзли под пристальным взором убийцы, она искала брата, и Луи может только посочувствовать, потому что понимает всё то смятение и боль, что царили внутри неё.       — Я надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — она стучит в дверь, кивком указывает ему заходить, не дожидаясь ответа.       Луи чуть медлит, собирая всё мужество в кулак, но другого пути нет. Ему не выжить без Гарри, который отравил его своим ядом. Поэтому под пристальным настороженном взглядом Джеммы, он как можно увереннее открывает дверь и делает этот последний шаг.

***

      Сквозь задёрнутые плотные занавески просачиваются лучи заходящего солнца. Осеннее, огненно-красное, оно выжигает сетчатку даже тонкими полосками света, которым с трудом удаётся протиснуться в комнату. Гарри прячется от его назойливого внимания под плотным одеялом. В темноте.       Долгое время он бежал от тьмы, надеясь спрятаться на свету от пожирающих душу демонов, но смерть Бена развеяла иллюзии — Гарри тот, кому не место в лучах. Он должен сгнить во мраке за свои поступки.       Лихорадка и слабость его вечные спутники. Гарри чувствует себя так, будто постоянно болен — ломота в костях не проходит ни на минуту, слабость и сонливость не позволяют подняться с кровати. Аппетита нет.       Джемме приходится кормить его силой. Стыд давно растворился в апатии и нежелании продолжать бороться. Он благодарен сестре, что, забрав его из тюрьмы, после того, как следствие установило невиновность, она привезла Гарри сюда, в новую, недавно купленную квартиру. Он не смог бы вернуться в родительский дом, в тот город, где родилась жестокость и смерть, откуда она расползлась вслед за Гарри.       Но никаких сил, приложенных сестрой, не хватит, чтобы вернуть ему хоть частицу тяги к жизни. Она закончилась тогда, когда платок Луи потерял свой горький запах свободы.       Гарри обматывает ткань сильнее вокруг кулака и гонит прочь мысли о Томлинсоне. Они больше не поддерживают, не дают сил. Стук в дверь отвлекает от мыслей, и с тяжёлым вздохом Гарри накрывается одеялом с головой, игнорируя жару. Он не хочет говорить с Джеммой сейчас. Её дурацкая идея о том, что психиатр поможет, сидит у него поперёк горла.       Ни за что и никому Гарри не готов поведать обо всём​, что произошло: чувства к Луи и смерть Бена принадлежат только ему.       Дверь открывается, так же тихо и осторожно щёлкает, закрывшись. Медленные шаги приближаются к кровати, и Гарри настороженно хмурится, не узнавая поступь сестры. Это не она.       Одеяло ползёт вниз. Кто-то тянет его. И прежде чем Гарри успевает испугаться, свет слепит, но знакомый запах обволакивает, успокаивает. Гарри распахивает глаза и не может поверить, когда видит перед собой ледяной голубой. Глаза Луи искрятся.       С опаской, боясь спугнуть, Гарри вытаскивает руку из-под одеяла и протягивает вверх. Едва касаясь кончиками пальцев кожи на лице Томлинсона, он вовсе не ожидает почувствовать мягкость и тепло. Ему кажется, что это лишь видение его уставшего разума. Но тот берёт его ладонь в собственную руку, чуть поворачивается, ласкаясь щекой, сквозь улыбку целует запястье.       Должно быть его сердце слышно даже на улице; Луи ласково убирает влажные от пота волосы с лица и шепчет:       — Тише, Гарри, не волнуйся так.       В Томлинсоне нет превосходства, с которым он смотрел на мир раньше, лишь затаённая опаска. Она блестит тонкой плёнкой на глазах, и как бы Луи не пытался спрятать, Гарри видит. Уголки губ чуть подрагивают от напряжения, и каким-то образом это действует на подростка подобно глотку ледяной воды. Освежает и успокаивает. Гарри смеётся и тянет Томлинсона на себя, прижимает его, пахнущего лондонскими улицами и осенью, к своей коже, как можно теснее.       Ему нужно время, чтобы насытиться этим запахом, наполнить лёгкие своим лекарством. Хотя где-то глубоко внутри Гарри знает, что всей жизни не хватит, чтобы надышаться Томлинсоном. Но тот чуть ворочается в объятиях, и подросток отпускает. Отгоняя кольнувший в сердце страх, Гарри разжимает пальцы на чужой одежде.       — Почему ты здесь? — выдыхает он первым.       — Чтобы просить прощения, — Луи наклоняется к его лицу, нежно касается губами скулы, ведёт носом по щеке. Его отросшие волосы щекочут кожу, и Гарри позволяет себе лишь слегка улыбнуться, хотя сердце наполняется восторгом. — Мне понадобилось слишком много времени, чтобы всё осознать и отпустить, но ты всегда был сильнее меня. Я надеюсь, что ты найдёшь в себе ещё немного сил, чтобы простить меня за это отсутствие.       — Но это я тот, кто виноват, — Гарри отодвигается, вдавливает в подушку. Ему необходимо видеть лицо Луи. Как бы хороши ни были нежные прикосновения, между ними должен состояться этот разговор. Гарри должен видеть в ледяных глазах Томлинсона прощение.       — Никто не виноват, — Луи садится на кровати и, словно котёнка, гладит по волосам. — Особенно ты.       — Но если бы я сказал… если бы я понял раньше.       — Гарри, — собственное имя из этих тонких, бледных губ звучит настолько ласково, настолько нужно, что подросток чувствует завязывающиеся в крепкие узлы нити между ними. Неразрывные нити. — Давай не будем об этом? У нас ещё много времени впереди.       — Нет, ты не понимаешь! — Гарри приподнимается. От резкого движения голова начинает кружиться, по телу скользят прохладные волны истощения. — Я много месяцев собирал нужные слова, чтобы оправдаться. Не верил, что увижу тебя когда-нибудь ещё хоть раз, но не мог остановиться. И теперь я обязан тебе сказать…       — Гарри, — вновь прерывает Луи, кладёт тёплый палец на его дрожащие губы. — Так же долго я подбирал слова извинения для тебя. Но сейчас я не хочу говорить, и не хочу слушать. — Он ложится рядом, подтягивает подростка ближе, и Гарри будто возвращается домой: ни страха, ни холода, лишь тепло в венах, такое пьянящее. — Я смертельно скучал по тебе, детка.       Гарри считает секунды выдохами Луи. Ощущение его движущейся при дыхании груди под собственной щекой умиротворяет. Реальность размывается, и под убаюкивающую монотонность момента Гарри проваливается в лёгкую дрёму. Совсем недавно Луи не существовало в его Вселенной, он остался проживать свою жизнь без Гарри, но сейчас, какой-то высшей волей он здесь, в объятиях Стайлса. И это ощущается таким правильным, будто они и не расставались никогда.       — Не спал без меня? — спрашивает Луи, и в его голосе улыбка, подобная лучам солнца после дождя: сладко-свежая, блестяще-яркая.       Гарри молча кивает в его плечо, затянутое мягкой кофтой с эмблемой университета.       — Не жил без тебя, — произносит он спустя долгую секунду, потому что решает всё же озвучить эту мысль. Теперь он не хочет скрывать от Луи ничего. — Ты поступил?       — Твоими стараниями, — подтверждает Томлинсон, находит его руку, чтобы переплести пальцы. — Ты спас меня. Всю мою жизнь. Подтолкнул в нужное русло.       — Ты бы нашёл себя, Луи. Ты удивительный человек. Не монстр и не тиран, — Гарри не верит его благодарности. Он просто оказался там, в его родном городе, как упавший на землю метеорит, принёс разрушения и боль.       — Заткнись и прими это, — Луи поворачивается, и Стайлс чувствует чужие зубы на своём подбородке, горячее дыхание на коже. Горечь никотина едва заметна, почти не присутствует в его запахе.       И ничего не стоит увлечь его в поцелуй. Гарри лишь приоткрывает рот, приглашающе выдыхает стон, и вот губы Томлинсона уже терзают его, возвращают в прошлое. В их зиму.       Луи оказывается сверху, отталкивает мешающее одеяло прочь. Защиту, которой Гарри отгораживался от мира много месяцев. Но теперь она не нужна ему, не нужна та стеклянная стена, что он выстроил вокруг себя, отталкивая всех, кто пытался помочь. Его спасение здесь.       — Ты моё наказание, Гарри, — шепчет ему в рот Томлинсон. — Моё обретение.       Его рот горячий, вязкий, но несмотря на закручивающуюся страсть, Гарри чувствует, будто выныривает на поверхность. Каждый глоток чужого дыхания подобен чистому воздуху. Властные руки на пояснице под растянутой футболкой сжимают с силой, но не с жестокостью. Луи даёт понять, что держит крепко и не отпустит. Это единственное, что нужно.       — Сладкий яд, — лихорадочно шепчет он, скользя по телу подростка ниже. Выцеловывая на шее блестящие влагой узоры.       — У тебя иммунитет, Луи, — пальцами Гарри сжимает мягкие растрёпанные волосы, силится заставить себя прекратить это безумие, в которое они снова скатываются. Так много всего ещё недосказанно между ними, но всё, что происходит кажется важнее любых признаний.       — И близко нет, — качает Луи головой, оттягивает ворот футболки. Губами касается сигаретного ожога, и прижигает вновь, только уже словами. — Я люблю тебя.       Никаких причин больше не существует и оправдания не нужны. Гарри всхлипывает, обхватывает его за шею двумя руками. Ткань платка запутывается между ними, олицетворяет ту связь, что возникла в холоде и страхе, что победила недоверие и смерть.       — И я люблю тебя, Луи, — тихо шепчет подросток. — Подверг тебя такой опасности. Никогда не смогу себе простить.       Огонь между ними успокаивается, перестаёт пожирать воздух и благоразумие. Страсть меняет свою форму, будто жидкость, перетекает в нежность. Гарри прячет горящее лицо в его шее и шепчет то, о чём так долго боялся даже думать.       — Я думал, что убил его. Перед тем, как сбежать, — он теряет слова, они путаются в голове, растворяются в волнении возвращающихся воспоминаний. — Я не заметил отсутствие Зейна, не придал этому значения. А Найл выжил. Понимаешь, никто никогда не выживал? Только когда я подумал, что ты узнал о смерти Бена, что ты обвиняешь меня именно в этом, я решил рассказать. Но ты швырнул в меня все эти фотографии, Луи. Все мои кровавые воспоминания, — в сером сумраке осеннего вечера Гарри видит вину в его глазах, видит боль, но ему нужно закончить свою речь, поэтому он прижимает ладонь ко рту Томлинсона и качает головой, умоляя позволить ему продолжить. — Я был раздавлен твоими подозрениями, твоей ненавистью. И я решил, что для нас обоих будет лучше, если я уеду.       Пальцы Луи крепче сжимают его тело, и Гарри позволяет, льнёт ближе, снежинкой тая на коже Томлинсона. Давление чужого тела, запах кожи, тихий стук сердца — всё это удерживает в реальности, не позволяет воспоминаниям утянуть в бездну произошедшего.       — Когда увидел Шерил, понял, как сильно ошибался всё это время. Ведь Бен всегда был рядом: я слышал шаги под окнами, чувствовал постоянное напряжение, будто под пристальным вниманием. Гнал прочь эти мысли, думал, это моё сознание шутит со мной, надеялся, что это лишь кошмары. А он всегда был во тьме ночи, прямо за холодным стеклом. И всё видел, Луи.       Гарри вновь плачет, чувствует, как дрожит от усталости и волнения. Но одеяло, которым Луи накрывает их, уютное и тяжёлое, будто защищает. Да и руки Томлинсона на его теле дают сил.       — Он видел нас, и ты мог погибнуть каждую секунду. А я был таким идиотом, — застарелый страх змеится по коже Луи холодным потом, рельефными, чуть заметными под пальцами мурашками. Он храбрится, но Гарри знает, чувствует сердцем, его ужас. — Получил сообщение с твоего телефона, когда был на автовокзале: сжимал билет в руке и думал, глядя на твой номер, а не послать ли всё к чёрту. К счастью, прочитал.       — Спасибо, что вернулся за мной, — произносит Луи хриплым голосом. Радужка его глаз тёмно-синяя в вечернем сумраке, цвета ягод годжи. И Гарри не может удержаться, касается губ лёгким движением, чтобы почувствовать кисло-сладкий вкус и удостовериться, что они живы.       Ещё один день умирает за окном, осень подходит к концу, но этой зимы Гарри не боится. Не тогда, когда сильные пальцы Луи, занимающие так много места в его голове, наконец, принадлежат ему.       — Отдохни.       Луи удобнее укладывается на его подушках, по-хозяйски тянет подростка к себе. Гарри подчиняется, как подчинялся всегда присутствующей в Томлинсоне грозе.       — Ты будешь здесь, когда я проснусь?       — Держи крепче, — улыбается Луи, перекидывая его руку через собственную грудь, — и я не смогу сбежать.       И пока Гарри собирает внутри себя рассыпанные слова, стараясь выстроить из них очередную облечающую себя тираду, Луи целует его в лоб со всей возможной нежностью, разбивая любые мрачные мысли на сверкающие осколки.       — Я не оставлю тебя, Гарри, и вместе мы сможем справиться с последствиями этого безумия. Бен был болен, и никто не смеет винить тебя в том, что ты сделал. Ты поступил храбро, спас мою жизнь, и я всегда буду благодарен, — голос полон искренности и спокойствия, и Гарри удивляется, как вырос Луи, как он изменился. Нет больше того злого мальчика из переулка, нет грозы и гнева в голубых глазах. — Постепенно тебя покинет страх, улягутся волнения, тоска пройдёт. Я буду рядом, чтобы помочь.       Ночь ластится подобно большой кошке, мурлычет колыбельную, заглушая речь Томлинсона, но Гарри не пытается сражаться, позволяет сну овладеть собой. Под нежный уговаривающий голос Луи, сжимая его одежду пальцами, он засыпает, чтобы увидеть сон.       Не кошмар в этот раз.

***

      Каждый день должен нести что-то новое, но в мире Джеммы боль стала рутиной, серой зацикленной системой. Только кофе всегда наливается в кружку по-новому, каждый раз капли создают едва отличимую, но всё же другую закручивающуюся спиралью волну.       Раньше крепкий запах напитка служил для Гарри сигналом спускаться к столу. Сейчас же он игнорирует пищу, даже если сестра оставляет её у кровати.       Сахар, сливки… Она отметает всё, что могло бы разбавить крепость кофе. Ночи сливаются в череду бессонных часов, из лабиринта усталости и отчаяния нет выхода, и Джемма предпочитает искусственную бодрость сладости или удовольствию. Только чёрный кофе.       Торопливые шаги, звучащие из гостиной, отвлекают. Джемма ставит кружку обратно на стол, оборачивается. Как раз вовремя: взъерошенный Луи, похожий на заспанного ежа, появляется на кухне.       — Доброе утро? — вырывается у растерянной Джеммы. Она не питает надежд, что этот мальчик спасёт её брата. Среди непонятных чувств к нему выделяется подозрение, а также толика смирения. — Кофе?       — Нет, нет, нет, — трясёт он растрёпанной головой. — Мой рюкзак? Я чертовски опаздываю. Я вообще не должен был оставаться на ночь.       Он говорит будто не с ней, сам с собой. Джемма кивает, отпивает свой кофе, с лёгким интересом глядя на то, как он вытаскивает из-под стула сумку, как старается пригладить волосы. Ей интересно, что случилось ночью, но у него явно нет времени отвечать на вопросы, да и вряд ли что-то могло измениться в состоянии Гарри всего за одну ночь.       — Успокойся, поезда отправляются каждые полчаса.       Джемма проливает свой кофе на белую столешницу, оставляет там отвратительную коричневую кляксу, когда слышит тихий голос брата. И сам он, как дрожащее облако с утра, бесплотный, готовый вот-вот раствориться в нагревающемся воздухе. Но он здесь, в кухне.       — Сегодня правда важные пары, — будто оправдывается парень. — Я вернусь в пятницу, да?       — Ты мне скажи, — улыбается Гарри, распутывает волосы, укладывает прядки одну за другой. Поправляет кофту на плечах Луи. И всё это время Джемма неверяще смотрит на его чуть приподнятые вверх уголки губ. — Я буду ждать, хорошо?       — Никуда не денусь, — обещает Луи и наклоняется, чтобы поцеловать её брата. Чуть захватывает губами его нижнюю губу, и поцелуй вдруг кажется на несколько градусов горячее, чем можно было бы ожидать.       В ступоре Джемма молча разглядывает, как незнакомец самозабвенно, с чувством вылизывает рот её брата под тихие, почти неслышные стоны Гарри. В немом оцепенении девушка разглядывает, как они прощаются, механически кивает, когда Луи уходит, оставив Гарри порозовевшие щёки и тяжёлое дыхание. А так же обещание вернуться.       — Покормишь меня?       Затянувшуюся, почти драматическую паузу, прерывает его вопрос. Джемма переводит взгляд с закрывшейся за Луи двери на брата, смущённого произошедшим, но всё так же счастливо улыбающегося, и внезапно срывается с места.       Она выбегает в коридор, стараясь нагнать гостя. Не придерживает дверь, и та хлопает с оглушительным звуком, но Джемме всё равно. Она вернётся и извинится перед братом, приготовит ему лучшие черничные оладьи, задаст тысячу вопросов об этом парне. А потом будет долго обнимать, разглядывая улыбку с ямочками, по которой так скучает.       Но сейчас…       Глаза Луи распахиваются, когда Джемма врезается в него, обхватывает руками за шею, чтобы протянуть к себе, сжимая в медвежьем, совершенно не девичьем объятии, шепча:       — Спасибо.