Destiny

***

Тепло из распахнутого настежь окна оседает на коже золотистой пыльцой – невидимой, но отсвечивающей в лучах утреннего солнца, уже поднявшегося в кристально-голубом небе высоко над линией горизонта, плавными переливами и ощутимой, если потрогать (если представить, что она действительно есть под подушечками пальцев). Тэхён выбирается из крепкого сна медленно, неспешно, будто нехотя; нежится, ухватываясь за вот-вот исчезнувшие нити, но выпутывается из них без сожалений: лишь позволяет себе с наслаждением потянуться, выгибаясь, и вновь – все с той же долей удовольствия – раскидывает руки в стороны. Он не удивляется, когда находит соседнюю подушку пустой; Чонгук ранняя пташка и никогда не спит до полудня, как любит делать Тэхён. Но иногда – словно редким, а оттого ещё более желанным подарком – он позволяет себе поваляться в постели подольше, перебирая волосы Тэхёна, что досматривает свои сны (не огненные кошмары, а самые настоящие сны), тихо сопя на его груди. И моменты эти – одни из самых любимых. Тэхён вновь ложится на бок и чувствует, как солнечные лучи добираются до его обнажённой спины – он повернут ею к окну, а лёгкая простынь накрывает лишь бёдра, – он приоткрывает один глаз и невольно улыбается: картина, что он сейчас видит, стала уже совсем привычной. Чонгук сидит в мягком белом (как и почти всё в их новом доме) кресле, подтянув к себе одну ногу, а другую свесив с подлокотника; на Чонгуке только нижнее белье, и Тэхёну кажется, что перед ним ожившая античная статуя с идеальными контурами и плавным рельефом. В его руках раскрытый альбом, простой карандаш – обязательно остро заточенный, – а взгляд серьёзный и сосредоточенный. – Что ты делаешь? – подложив ладонь под щёку, тихо (чтобы не нарушить волшебную тишину) спрашивает Тэхён. Он делает это не потому, что не знает или не видит, просто ему нравится, как Чонгук очень важно просит: – Не шевелись. Избавившись от копившейся внутри, будто свинец по венам, тяжести, среди потаённых закоулков, запрятанных масок, на грани памяти и реальности Чонгук находит себя; настоящего, того, что существовал когда-то, но казалось, что безвозвратно исчез. Он рисует много, в основном – Тэхёна. Всегда по-разному, сменяя обличия и настроения, но каждый раз с неизменным чувством и трепетом. Маленький провинциальный итальянский городок с раскидистыми виноградниками, линией гор, виднеющейся вдали, и песочным побережьем оказывается райским пристанищем на земле, воплощением сокровенной мечты и чистым вдохновением, – (внезапной новостью стало, что, оказывается, Чонгук знает ещё и итальянский, не в совершенстве, конечно, но он учится очень быстро и всё схватывает буквально налету) – и за те несколько месяцев, что они живут здесь, рисунков накопилось много. Большие полотна, альбомные листы, карандашные наброски, скетчи, маслом, акварелью, углём – не имеет значения, Тэхён бережно, как бесценный клад, хранит каждый. Чонгук спрашивает «зачем?» и, не получив ответа, только качает головой. Но на его рисунках не только Тэхён; там и море, и макушки гор, и яркая зелень сочной листвы, цветы, песчаные пляжи и всё то, что нельзя увидеть, но непременно можно почувствовать. На дне стопки – воспоминания прошлой жизни, запрятанные, потому что пугающие, мучительные и раздирающие наживую, но никем не забытые. В одну из бессонных ночей Чонгук рисует Чимина. Но Тэхён, увидев после последнего мазка ослепляющей краски цвета созревшего апельсина, так ни разу больше не взглянул на получившуюся картину. Прошло слишком мало времени, чтобы он хотя бы попытался по ничтожным крупицам найти в себе сил смириться. Единственной ниточкой, связывающей «до» и «после», остаётся Намджун (а где-то там же обязательно и Юнги). Покидая родную Корею, Чонгук отказался от всего, что лежало на его плечах неподъёмным грузом обязанностей, ответственности и, в действительности, никогда ему и не принадлежало: ни огромный дом, ни деньги, ни положение – это всё было не его, и вряд ли бы когда-нибудь смогло стать таким по праву. Но место не могло остаться пустым, и Чонгук, даже не думая – зная, передал всё в руки того, у кого на самом деле хватит сил и ума. Намджун иногда звонит или отсылает электронную почту, скорее по старой привычке держа в курсе важных дел, но Чонгуку всё меньше становится интересно. Это – теперь уже совершенно другой мир, не его. (у него есть свой) Чонгук наносит на лист бумаги финальные штрихи (оценивать свои же творения трудно, но изгиб бедёр в этот раз получился особенно изящным; вероятно, он так думает просто потому, что бёдра Тэхёна вряд ли вообще могут оставить его равнодушным), закрывает альбом и поднимается с кресла. Подойдя к кровати, он нависает, целуя в висок проснувшегося, но всё ещё разнеженного ленью Тэхёна: – Я в душ. Тэхён на это согласно мычит и просит, прежде чем Чонгук уйдёт: – Дай посмотреть, – протягивая руку к альбому. Чонгук бубнит «тебе что, зеркала мало?», но отдаёт, а Тэхён только фыркает: – На твоих рисунках я красивее. – Ты на них такой, каким вижу тебя я, – улыбается Чонгук и скрывается за дверью ванной. И слава богу, потому что Тэхён заливается румянцем и смущается, как заправская школьница, зарываясь лицом в подушку. Где-то между что за жизнь, что за сказка Тэхён чувствует тихую вибрацию телефона, что лежит рядом с подушкой. В одном из слотов – до сих пор корейская симка. Тэхён не вынимает её и не выбрасывает; наверное, он просто всё ещё верит. (не может не) Руки начинают подрагивать, а сквозь ком в горле наружу рвётся несдержанная улыбка, когда Тэхён видит появившиеся на экране цифры незнакомого номера с кодом Сеула в самом начале. Он на секунду зажмуривается, шумно выдыхая; внутри – поднявшийся вихрь перемешанных чувств: от боязни за, переживаний, когда не получалось даже сомкнуть глаз, невысказанных слов до последнего огонька надежды под рёбрами. И палец Тэхёна едва заметно дрожит, когда он проводит им по зелёной полоске на экране. – Ви? – Меня уже давно никто так не называл. Никто уже, наверное, и не помнит. Кроме тебя. Хосок исчез через три дня после случившегося. Всё навалилось разом, придавливая к земле, и Тэхён не находил себе места, не знал, что ему делать и за что хвататься. Искать было бессмысленно – Хосок словно испарился, не оставив за собой следов, и лишь редкими звонками и короткими сообщениями напоминал о себе. И с каждым разом Тэхен всё меньше узнавал его голос. Они так больше и не виделись. Разговаривали последний раз – около месяца назад. Тэхён не знал номера (они всегда менялись) и не мог позвонить или написать сам, поэтому продолжал изводить себя неизвестностью и терпеливо ждать. Хосок ничего не говорит, но Тэхён догадывается (знает наверняка), какой он нашёл способ окончательно не сойти с ума. Тэхён не рассказывает никому, это – как и далёкое прошлое – остаётся между ними, и не находит ни единой причины, чтобы что-то изменить. Хосок благодарно молчит. (ему, на самом деле, уже давно всё равно) (– Я пытаюсь забыть, но что бы я ни делал, ничего не выходит). Тэхён садится на кровати и на пару мгновений закрывает глаза, стараясь выровнять дыхание, – вынужденная необходимость, чтобы удержать себя в руках. – Где ты? – спрашивает он так обыденно, словно они договорились о встрече, а Хосок бесстыдно опаздывает вот уже на семь с половиной минут. – Не знаю. Сухие и бесцветные слова полосуют, будто тупые клинки, но Тэхён рад хотя бы просто слышать и знать, что где-то на этой планете у него всё ещё есть лучший друг. Вот только в Хосоке больше нет его самого, и принять это оказывается слишком невыносимо. Тэхён закусывает губу, болезненно и почти до крови, но это оказывается самым меньшим из того, что горящим пламенем разворачивается в его груди, когда после долгого молчания Хосок говорит: – У меня рак. Запрокинув голову, Тэхён несколько раз быстро открывает-закрывает глаза, смаргивая непрошенные слезы, и надрывно дышит, когда спрашивает: – Почему не сказал раньше? Он старается, чтобы его голос звучал как можно спокойнее. – Сам узнал только недавно. Да и какой смысл? Давно было понятно, что с таким образом жизни я обязательно что-нибудь себе заработаю, – Хосок хрипло вздыхает и произносит уже почти неслышно: – Понятия не имею, зачем пошёл к врачу. Наверное, чувствовал, что должен выполнить хоть одно своё обещание... У Тэхёна больше не хватает сил сдерживаться, когда он медленно, словно по крупицам, собирает в своей голове – почему это так сильно похоже на... прощание? – Мне пора, Тэ. Тэхён спешно вытирает ладонью влажные щеки (будто стыдясь, что кто-то может увидеть); он хочет спросить куда?, но лишь – сам себе – кивает головой: – Созвонимся ещё? – он спрашивает это всегда, вероятно, по привычке, (как и «Давай встретимся? Я могу приехать куда скажешь», на которое он всегда получает тишину), но в этот раз он почему-то совсем не верит в ответ. – М-м… может быть, через неделю-другую? Наверное потому, что верить больше не во что. – Хорошо, – тихо отзывается он. Из динамика эхом слышится спасибо за всё и протяжные гудки. Хосок больше не звонит. Ни через неделю. Ни через месяц.