Destiny

«Among the stars there is a place to where my heart always returns».

... Хосок силится перебороть оглушающий гул в ушах, подбирает к себе ноги и кое-как встаёт, пошатываясь на подгибающихся коленях. Левое плечо выстреливает ноющей болью, Хосок стонет сквозь зубы, на автомате хватается за него второй рукой и прижимает к телу – похоже, что вывих, скорее всего – от неудачного столкновения с бетонным полом. Хосок вообще не понял, как свалился с ног – спереди, буквально в паре метров, на секунду дезориентируя, взорвалась дымовая шашка, и вместе с резким хлопком густая белая пелена невольно заставила попятиться назад, а там и конец громоздких деревянных ящиков оказался совсем некстати. Хосок очухивается уже за ними, на полу. Вырубило буквально на мгновение – от неожиданности, – но его оказалось достаточно, чтобы наглотаться пыли и песка (на зубах теперь противный скрип) и выпустить из пальцев пистолет. Он теперь валяется у ног, а у Хосока нет лишней руки, чтобы его подобрать. Но всё же приходится – хрен с ним, с этим вывихом, болит не так уж и сильно, скорее просто неприятно тянет. Перед ящиками шустро проскакивает чья-то макушка (они довольно высокие, почти с человеческий рост, так что неудивительно, что Хосок так смачно шлёпнулся), Хосок угадывает в ней Тэхёна. Тот проносится быстро, что-то набегу говоря одному из наёмников, который увязался следом, и они оба взбираются по скрипучей металлической лестнице на второй этаж. Хосок приходит к неутешительному выводу, что он неслабо так приложился затылком, потому что соображается туго, перед глазами до сих пор плывут размытые круги, а с реальностью срастаться крайне сложно. Он моргает несколько раз, вдыхает-выдыхает глубоко, и постепенно, паззл за паззлом, происходящее восстанавливается в его голове. Их ждали. Естественно, это ни для кого не стало сюрпризом, даже само место – уже давно никем не используемое заброшенное здание на окраине промышленного района – слишком явно намекало на то, что внутри будет западня. И, конечно же, этот вариант просчитали тоже, вот только на деле оказалось, что одной подготовленности не достаточно. Сначала всё было обычно, спокойно и тихо – подозрительно тихо, – а потом со всех сторон началась пальба, повыскакивали люди в масках, поднялся шум, подпитываемых криками и своих, и чужих, повалила непроглядная завеса из отвлекающих и рассеивающих внимание дымовых шашек, и всё превратилось в одно сплошное месиво, из которого Хосок с трудом различал голос Намджуна, направляющий его: «Слева!» или «Ещё двое на семь часов!», и едва успевал наставлять дуло пистолета. То, что Пак Менсу не явится лично, тоже было понятно. Видимо он решил, что не стоит уделять этой встрече своё драгоценное внимание, и два десятка его людей будет достаточно, чтобы со всем расправиться. Но часто высокомерие и нездоровая самоуверенность ведут к провалу: Хосок коротко усмехается, выйдя из-за ящиков – судя по валяющимся на полу тут и там трупам в чёрной форме, преимущество-то на их стороне. Хотя его, вот например, немного и потрепало. Но это скорее его же оплошность, и вывихнутое плечо в любом случае лучше, чем простреленный висок. Какой-то парень – из наёмников, которых где-то по старым проверенным связям откопал Намджун – оказывается возле Хосока и короткой фразой спрашивает, кивком указывая на поджатую руку: – Порядок? Хосок выставляет большой палец: – Полный. Хотя – чего скрывать – ноет по-страшному. Парнишка – судя по глазам, торчащим над маской, что закрывает половину лица, едва перешагнувший двадцатилетний рубеж, – моргает, как бы говоря «окей», и уносится в сторону лестниц, чтобы подняться и проверить верхние этажи. Хосок на секунду задумывается о том, что могло подтолкнуть совсем молодого мальчишку пойти в наёмники и каждый раз ставить на кон собственную жизнь, но потом он думает, что это не его дело, и – вряд ли он тот, кому вообще позволено размышлять о подобных вещах. Он ведь сам ушёл из дома ещё в четырнадцать, а в пятнадцать начал курить и первый раз попробовал наркотики. Сначала лёгкие, вроде покуривания травки или закидывания парой колёс на вписках, если везло и там был в сопли пьяный, а оттого щедрый и чувствительный к подростковым проблемам дилер, а потом как по накатанной – дозы становились всё больше, глубже, въедливее, а самого себя в Хосоке становилось всё меньше и меньше. И если бы ему тогда предложили за целиком наполненный шприц или героиновую дорожку не трахнуться, а нацепить на себя маску и взять в руки пистолет – с вероятностью сто из ста он бы согласился. Вот только наркоманы не годятся на то, чтобы метко стрелять и ювелирно вышибать трупы, не пачкая пол и стены, и приходилось выкручиваться другими способами. Хосок отмахивается от воспоминаний, сейчас это всё в прошлом и уже не важно, сейчас у него – у них – есть проблемы посерьёзнее. Он оглядывается по сторонам. Голова нещадно гудит и кружится, а в глазах кадры, словно слайды, проходят в замедленной съёмке. Откуда-то сверху, на этаж или два выше, доносятся отрывистые выстрелы, и Хосок, хоть и зная не понаслышке, что в способностях Тэхёна сомневаться не приходится, всё равно чувствует расползающуюся в груди тревожную нервозность. Однако она усиливается, множится стократно, едва стоит вспомнить причину того, от чего на душе так неспокойно, что Хосок никак не может толком сконцентрироваться и собраться: на улице в машине ждёт Чимин, и от этой мысли дрожат пальцы. Хосок уверен: не стоило брать его с собой. Но Чимин не оставил выбора, и сидеть в машине – единственный компромисс, на котором удалось сойтись. Когда Чимин узнал, что он, оказывается, остаётся дома, он нещадно ругался, швырялся всем, что попадалось под руку, и грозился сквозь слёзы в глазах и подступивший к горлу ком, разрезая самого себя тупым остриём ножа: «Если ты сейчас уедешь, я уйду…». Но он так и не смог закончить, не смог сложить дрожащие, как от трескучего холода, губы в от тебя и навсегда, шмыгал носом, стиснув зубы, и в противовес всему, что говорил секунду назад, висел на шее Хосока, уткнувшись лицом в грудь и не отпуская от себя ни на миллиметр – ведь если он куда и уйдёт, то только с восьмого этажа за окно. Чимин подвывал, как брошенный зверёныш, говорил, что ему очень страшно и умолял не оставлять его одного; а у Хосока сердце трещало грубыми швами-нитями, и разве он мог поступить иначе? Разве он мог на пожалуйста, ты же обещал мне не обнять, крепче прижимая к себе, и остатками последний сил (он уже больше не мог сопротивляться) не кивнуть едва заметно? Разве он мог обмануть того, кто так верил ему? И прямо сейчас Хосок хочет поскорее со всем разобраться, вернуться в машину и, уткнувшись носом в макушку, с наслаждением вдохнуть чуть уловимый запах краски для волос и ощутить аккуратные ладошки на своих плечах – и этого будет достаточно, чтобы вновь почувствовать себя живым. Плечо всё ещё тянет, но к тупой боли постепенно привыкается, и она уже не причиняет столько дискомфорта. Хосок проверяет наличие патронов в магазине, как в наушнике вдруг начинает шипеть, и слышится голос Намджуна: – Хосок… – секундная заминка, – Чимина нет в машине. Хосоку кажется, что он нихуёво приложился головой и происходящее сейчас – всего лишь галлюцинация его сотрясённой башки. – Ты издеваешься, что ли? – резко спрашивает он. Внутри закручивается настоящий водоворот, и дышать становится труднее. – Я только что был на улице и могу тебя уверить: в машине никого нет, – терпеливо сообщает Намджун. Хосок на автомате начинает крутиться по сторонам, но тщетно – в зоне его видимости пусто. – Какого хрена… – на грани отчаяния почти неслышно выдыхает он. Голос Намджуна на пару мгновений чем-то приглушается, а после возвращается снова: – Минхёка ранили в ногу, – Хосок сначала не понимает, к чему он ведёт, но когда Намджун добавляет: – В машине есть динамик, Чимин наверняка слышал, как это было сообщено по каналу связи, – до него доходит. Настоящий принц ЧимЧим, который хочет спасти всех в своём маленьком королевстве… То ли из-за взрыва дымовых шашек, шума перестрелки или какого-то внутреннего сбоя Хосок вообще мало что разбирал из того, что другие тараторили по гарнитуре, но Чимин, находясь в машине, просто не мог не слышать их разговоров. Хосок пинает валяющийся под ногой использованный патрон: – Твою мать! И бежит к лестнице ещё до того, как Намджун говорит: «Второй этаж, левое крыло». Идя по широкому коридору, Хосок прислушивается к посторонним шорохам и вытягивает руку с пистолетом, на всякий случай держа палец на курке. Здание довольно просторное, с большими комнатами (наверняка раньше здесь были офисы), но вместе с тем – очень открытое, где всё как на ладони, что вынуждало передвигаться с особой осторожностью. Хосок заворачивает за угол и слышит раздавшийся совсем рядом болезненный стон и такое знакомое шипящее: – Блять... Он в два шага оказывается перед следующим дверным проёмом. Минхёк стройный и подтянутый, но основа его визуально аккуратного корпуса – сухие мышцы, и упираться сейчас он может только на одну ногу, да и то с трудом, поэтому вполне можно понять, почему хорошенькое лицо Чимина искажено гримасой великомученика, когда он пытается поднять Минхёка с пола, а с губ друг за другом срываются несдержанные грубости. – Чимин! Чимин ойкает от неожиданности и чуть не роняет страдальца Минхёка обратно на бетон. Он поворачивает голову: – Хо... – Какого чёрта ты здесь делаешь? – перебивает Хосок, стараясь вести себя потише, чтобы не привлекать внимания, но тем не менее бросает он это достаточно колко для того, чтобы можно было понять: он недоволен. – Мы же договаривались, что ты будешь ждать в машине. Чимин отвечает довольно обиженно: – Мне что, нужно было просто остаться в стороне, зная, что кому-то нужна помощь? – и смотрит таким взглядом, что Хосоку сразу же становится стыдно за свою вспыльчивость. Но он же переживал, волновался и столько всего успел себе напридумывать, пока пробирался по коридорам – его тоже можно понять... Но ничего сказать он не успевает: сзади слышится быстрый топот, и Хосок резко разворачивается, заслоняя собой дверной проём, и держит наготове пистолет, направляя его на коридор. Скрючившийся в три погибели Чимин вздрагивает, но старается не подавать вида, что внутри всё съёжилось от секундного страха. Минхёк пытается приподняться, но у него это откровенно не выходит, и Хосок пролетевшей в голове мыслью сомневается, что с вывихнутым плечом в случае чего он один сможет защитить двоих. А ещё патронов как назло почти не осталось... Однако в них отпадает надобность, когда из тени коридора появляется сначала перевозбуждённого вида Тэхён, а за ним – здоровяк-наёмник с двумя береттами 96а1 наперевес (Хосок подозревает, что это Чонгук велел ему ни при каких обстоятельствах ни на шаг не отходить от Тэхёна). Хосок облегчённо выдыхает, опуская руку. – Что тут у вас? – подбежав, спрашивает Тэхён. – Намджун сказал... Ой, – округляет глаза он, заглянув за спину Хосока, – Чимин?.. И почему-то удивлённо выкашивается именно на Хосока. Тот в ответ только отмахивается и многозначительно закатывает глаза: «Не спрашивай, а. Сам ничего не знаю». – Долго там стоять будете? – не выдерживает Чимин: с появлением ещё двух человек тревога заметно притупляется, зато вот вес Минхёка, эхом отдающий в поясницу, вновь становится весьма ощутимым. – Может уже поможет кто, нет? Пока Хосок прикидывал, как ему поудобнее подсунуться с вывихнутым плечом, Тэхён сообразил лучше: кивком головы указал своему шкафообразному телохранителю, и тот без пререканий убрал один пистолет за пояс (другой всё так же держа в руке), сделал несколько больших шагов и, подойдя, свободной рукой подцепил сидящего на полу Минхёка за шиворот, закидывая себе на спину. Минхёк совсем не по-мужски пискнул: не понятно только от чего: от боли в ноге или от удивления, и машинально уцепился руками за крепкую шею, чтобы не свалиться обратно, а Чимин отшатнулся и невольно охнул – вот это силища... Не шлепнуться на пыльный бетон помогает оказавшийся рядом Хосок. Он придерживает под локоть, а Чимин извиняющееся смотрит (знает ведь, что своей выходкой заставил неслабо понервничать; но с другой стороны – а что ему ещё оставалось?), но тут он пускает взгляд на обездвиженную левую руку Хосока и хмурится: – Что с тобой? – Ничего страшного, – заверяет тот, коротко целуя в висок, – обычный ушиб. Заживёт как на собаке. Чимин поджимает губы и как-то тепло-тоскливо думает: больно, а ведь всё равно пришёл за ним... Вдруг в ушах всех, кроме Чимина, вновь оживают наушники. Сквозь лёгкое шипение прерывается голос Намджуна: – Где вас носит? – спрашивает он и, не дожидаясь ответа, осведомляет со вздохом: – Чонгук уже рвёт и мечет. Так что давайте реще. Чонгук действительно на взводе, нетерпеливо наворачивает круги около Намджуна, который тем временем, поднеся микрофон от гарнитуры к губам, собирает всех на первом этаже, но быстро успокаивается, услышав знакомые шаги. Тэхён чересчур активно перепрыгивает через ступеньки, со шлепком и столбом пыли приземляется на нижней и во весь рот улыбается Чонгуку, а следом за ним показываются и остальные, и Чонгук вновь нахмуривается, видя болтающегося на загривке наёмника Минхёка с задетым выстрелом вскользь бедром и Хосока, у которого тоже, судя по всему, без травм не обошлось. Но, пожалуй, об этом можно сильно не беспокоиться – в действительности, не самое худшее из того, что могло бы случиться. За исключением незначительных косяков, в целом всё прошло, как и планировалось. Об этом рапортует и Намджун, переговорив с кем-то из своих людей: – Наверху всё чисто. Похоже, что эти, – он мотает головой в сторону двух бездыханных тел, лежащих на полу лицом вниз, – были последними, – и добавляет, ухмыльнувшись: – Остаётся только надеяться, что наше послание дойдёт до своего адресата. Ведь дать понять, что на чужую территорию не стоит соваться, а если всё же сунулся, то будь готов за это ответить – одна из главных причин, по которой они согласились явиться на встречу. Вторая – априори отвадить любого, кто в будущем воспылает глупой и тщеславной мыслью усадить свою задницу на не светящее ни в какой реальности место. Чонгук обводит взглядом помещение, морщится, когда в поле зрения попадают трупы и размазанная по бетону кровь, и командует: – Сваливаем отсюда. Единственное, о чём вспоминается слишком поздно – крысам всё равно кого тянуть за собой с тонущего корабля. Мужчина с чёрной маской на лице, лежащий на полу, мелко вздрагивает и дрожащей рукой нащупывает валяющийся рядом в грязи, перемешанной с подсохшей кровью, пистолет. Он обхватывает его несгибающейся ладонью и приподнимает голову, тяжело дыша. На предпоследнем вдохе он опускает палец на спусковой крючок. На последнем – нажимает. Минхёк, случайно обернувшийся, замечает его слишком поздно. Его истошный возглас: – Сзади! – опаздывает на одно короткое мгновение. Мгновение, которое стоит Хосоку всего. Он резко разворачивается, но даже не успевает закричать. (… Сквозь сон Хосок чувствует, как одеяло приподнялось, и под него тут же проскользнула утренняя прохлада, а вместе с ней контрастно-тёплые руки, что нежными поглаживаниями коснулись живота, и тихое-тихое на ушко: – Хоби. Мягкие губы отпечатываются на щеке дорожкой из невесомых поцелуев, аккуратные пальцы вырисовывают щекочущие линии вдоль груди, а бёдра под тяжестью чужого тела и напора прижимаются к кровати, и Хосоку кажется, что это – один из лучших его снов. – Хоби-и, – будто сквозь розовую сахарную вату облаков зовёт его медовый голос. Хосок невольно улыбается, как воздушные замки вдруг трещат по швам, а ангельское пение превращается в громкое и нетерпеливое: – Да просыпайся ты уже! И Хосок в самом деле распахивает глаза. Он поворачивает голову: Чимин уже выполз из-под одеяла и, разобиженно надув щёки и сложив руки на груди, сидел на своей половине постели, скрестив ноги полулотосом. Строго смотрящий, но до жути лохматый, с утренней припухлостью на лице и в одних трусах Чимин не вызывает в Хосоке ничего, кроме дичайшего приступа умиления и счастья – он хрипло выстанывает: – Чимини-и, – и тянется к нему, перекатывается на бок и упирается лбом в колено. – Доброе утро. – Ага, – недовольно прицокнув языком, отзывается «Чимини-и», – доброе-доброе. Однако по тону Хосок угадывает, что не такое уж и доброе, как обманчиво могло показаться с самого начала. Он открывает один глаз и снизу-вверх смотрит на парня: – Что не так? – Ты же помнишь, какой сегодня день? – прищуривается Чимин. Шестерёнки в голове Хосока усиленно заскрежетали. Прикинув одно к другому, он неуверенно выдвигает свою версию: – День, в который ты полюбишь меня ещё сильнее? – Нет, придурок, – безапелляционно отмахивается Чимин. – Сегодня суббота, и ты обещал мне, что мы пойдём в зоопарк. Но уже почти двенадцать часов, и если ты сейчас же не поднимешь свою задницу, то мы опоздаем на представление с пингвинами. Хосок протяжно стонет, откидываясь на подушку – теперь-то он вспомнил, что да, и правда обещал что-то такое несколько дней назад, но вот теперь, в эту самую минуту, он бы, если честно, предпочёл остаться в кровати. Понежится под одеялком с Чимином, например… Осталось только склонить его на свою сторону, и Хосок говорит в надежде, что парень передумает: – Оно же для детей. Но Чимин только предупреждающе сверкает глазами: – Бессмертным себя считаешь? А потом на Хосока обрушивается такой шквал щекочущих пальцев, что он выдавливает из себя сквозь смех и прыснувшие из уголков глаз слёзы: – Да встаю я, встаю. Пощади-и… Чимин победоносно хмыкает и сползает с Хосока, направляясь в ванную, бубня себе под нос: – Пингвины у него, видите ли, детские, ну вы только подумайте, а! Он останавливается уже у самой двери, поглядывает из-за плеча и лукаво прищуривается: – Если ты сейчас встанешь, то мы можем принять душ вместе и успеть ещё кое-что. «Кое-что» оказывается достаточным аргументом, чтобы Хосока тут же сдуло с кровати. Он проскальзывает в ванную следом, невольно ловя себя на мысли, что каждый его день похож на сон. Один бесконечный сладкий сон… ) Всё смешивается в сплошной звенящий гул. Рядом кто-то отчаянно кричит – кажется, Тэхён, – но Хосок не слышит ничего, не понимает и не в состоянии осознать. Он срывается с места в то же мгновение. Мгновение, что багровым светом утекает сквозь пальцы. В голове Хосока – эхо оглушающего выстрела и секунда удушающей тишины на то, чтобы обернуться, после которых звуки и краски всего мира осыпались на его глазах на миллион сияющих осколков. Пуля проходит навылет. Кто-то кричит, беспокойно бегает вокруг, зовёт. Хосок не слышит и не видит ничего. Всё, что есть перед ним, – расползающееся алое пятно на животе Чимина. Его широко распахнутые глаза и приоткрытый рот, из которого вырывается рваный выдох и хриплый кашель вперемешку с кровью. Ноги Чимина подгибаются, он медленно оседает, стеклянный взглядом смотря куда-то сквозь, но Хосок, оседая на колени, ловит его, не позволяя упасть. Прижимает к себе, кричит в голос и кажется, что заживо горит. Голова Чимина падает ему на плечо, а губы тихо шепчут слова, которые Хосок сейчас не понимает, что слышит, но впитывает в себя каждой клеточкой и не сможет забыть никогда. Помнишь, когда мы впервые встретились на улице, ты сказал мне: «твой самый счастливый день – сегодня»? Так вот это правда. День, когда я встретил тебя, был самым счастливым днём в моей жизни. Вечный свет меркнет. Хосоку кажется, что умирает он сам.