Destiny

Синие листья медленно, будто танцуя, кружились в зеркальном отражении воды, а до неба, казалось, можно дотянуться рукой и утонуть в его бесконечной мягкости. Но касаясь ногой илистого дна, он понял: тонуть – больно, и белые облака в одночасье превращаются в свинцовые тучи...

Вой пожарных сирен, топот тяжёлых ботинок и крики незнакомых людей смешивались в одно сплошное, мутное, будто разводы по стеклу, пятно. Шум и гул голосов сплетались в грохочущий вихрь, пронизывая насквозь. Тэхёна била крупная дрожь. Он сидел на заднем сидении одной из полицейских машин, нескончаемо стучал зубами и непослушными руками кутался в куртку одного из офицеров, что заботливо укрыл ею напуганного мальчишку. Тэхён прикусил грубую ткань воротника и что есть сил старался не зареветь в голос. Ему страшно. Ему страшно так, как не было ещё никогда в жизни. На нём была надета лишь пижама – ещё двадцать минут назад Тэхён сладко спал и вытягивался в своей кровати, в своей комнате и в своём доме, торжественно предвкушая завтрашний воскресный выходной, который он проведёт вместе с семьей. Его отец много работает, и они редко могут позволить себе такие дни: как-то раз, Тэхён очень хорошо помнит, родители даже отвезли его за город на озеро. Погода тогда выдалась спокойной и солнечной, и водная гладь была похожа на отполированное зеркало, в котором отражались кроны высоких деревьев, облака и весь небесный свод. Тогда отец научил его кидать в воду камешки так, чтобы они прыгали по поверхности, как настоящие лягушки. Получилось у Тэхёна далеко не сразу – все его камни летели в воду, как падающие астероиды, и тут же тонули, но зато когда ему наконец удалось запустить как нужно, он был невероятно счастлив и от радости повис мартышкой на шее отца. А завтра они собирались подняться на самую высокую башню, чтобы осмотреть весь город, который оттуда, наверняка, казался бы невероятно маленьким. И, пожалуй, от этого зрелища захватывало бы дух и пробирало в груди. Ведь когда Тэхён ещё сможет увидеть подобное своими собственными глазами? Но сейчас перед его глазами стояли лишь яркие языки огненного пламени, охватывающие его дом. Он слышал, как кричала его мама, как она навзрыд звала его, умоляла кого-то помочь ему, и как потом её голос внезапно исчез из общего вихря треска, шума и воя сирен, что окружали мальчика со всех сторон. Полицейские переговаривались по рации, пожарные раскручивали длинные шланги и белой пеной заливали весь дом, гараж и кустистую дорожку у крыльца. И Тэхён больше не слышал свою маму. Он сжимался на заднем сидении незнакомой машины и отчаянно кусал губы. Почему его родители всё ещё не с ним?

__

Чонгук плюхнулся на траву и, неприятно сморщившись, согнул ногу: мелкие царапинки на ободранном колене разошлись в стороны, и на едва загорелой коже тут же выступили капельки алой крови. Чонгук недовольно шмыгнул носом и принялся усердно сдувать налипшие на место ушиба песок и клочки грязи. Он неплохо так проехался по высохшей под солнцем земле (ладно хоть тормозил не носом), и ныть и зудеть, наверное, будет ещё как минимум несколько дней, но Чонгук часто от безделья и в хорошую погоду гонял со знакомыми ребятами в футбол на полянке с вытоптанной сухой травой, что находится прямо позади детского дома, и ему, в общем-то, не привыкать к постоянным ссадинам – он то локти в кровь сотрёт, то периодически лицом шмякнется и пропашет половину поля. Но Чонгук только злобно шипит сквозь зубы и вновь поднимается на ноги. Он что, маленький мальчик, чтобы ныть из-за каждой царапины? Ему недавно исполнилось целых одиннадцать лет – он уже почти настоящий мужчина. А настоящие мужчины, как водится, не плачут по пустякам. Но у Чонгука закончились пластыри и, видимо, всё равно придётся тащиться в медпункт, где тётушка-медсестра снова посмотрит на него своим укоризненно-проникновенным взглядом, а напоследок, когда Чонгук постарается как можно быстрее улизнуть за дверь кабинета, получив желаемое, в сотый раз скажет ему постараться быть аккуратнее, и что в следующий раз пластырей он не получит. От разглядывания собственных коленей Чонгука отвлёк опустившийся рядом на траву Юнги. Тот приветственно качнул головой, будто удостаивая Чонгука какой-то великой чести, и вытянул ноги, упираясь ладонями позади себя. – Чего не играешь? – любопытствует Юнги. Его белоснежная кожа сияет под золотистыми лучами и выглядит ещё светлее, чем есть на самом деле – Юнги не большой любитель без надобности выползать на улицу, особенно, когда там вовсю палит солнце, как в последние две недели, но сегодня, видимо, был какой-то особенный день, или Юнги просто стало скучно одному сидеть в доме, когда все остальные ребята высыпали во двор ловить хорошую погоду. В ответ на вопрос Чонгук тычет пальцем в своё колено и взглядом сверкает, будто говоря: ты слепой, что ли? Но вслух ничего не говорит, а лишь принюхивается, едва уловив носом горьковатые нотки. Ну точно. Ещё одна причина, по которой можно было вытащить Юнги на солнцепёк – это позвать его скурить в излюбленном леске неподалёку от поля парочку-другую сигарет. Чонгук не знал, откуда ребята постарше брали их, и как они прятали пачки от бдительных воспитателей, но от Юнги частенько припахивало дешёвым табаком вперемешку с мятной жвачкой. – Ты так никогда не вырастешь, хён. Юнги старше Чонгука почти на три года и считает себя уже вполне сформировавшейся личностью, поэтому слушать подобные назидательные комментарии от сопляка младше себя кажется ему каким-то совершенным извращением и откровенной глупостью. – Уж побольше тебя буду, – фыркает он, нащупывая под ладонью длинную травинку. – Это мы ещё посмотрим, – с вызовом бурчит Чонгук, а Юнги только хмыкает, словно соглашаясь, и прикусывает кончик стебля. Они так сидят какое-то время, молчаливо наблюдая за игрой в футбол, пока Юнги совсем не надоедает жариться на солнце, и не подходит время обеда. Не сказать, что Чонгук не стремился заводить себе друзей, и Юнги был едва ли не единственным человеком, с которым он вот так мог многозначительно помолчать пару раз в неделю или постыдно приползти, когда становилось совсем худо и тоскливо, но и внимания к другим ребятам он сам не проявлял. Другие мальчишки время от времени пытались втянуть его в какую-нибудь игру или безобидное (временами не очень, на самом деле) баловство, но Чонгуку, в общем и целом, было всё равно, и он редко отвечал взаимностью на проявленное дружелюбие. Разве что с Юнги всё вышло как-то проще и сложилось само собой. И этого было более чем достаточно. Юнги вынул изо рта стебелёк и, отплёвываясь от горьковатого привкуса, поднялся с земли. Он бросил мимолётный взгляд на Чонгука, который даже не шелохнулся, когда проходящая мимо них воспитательница напомнила про обед, – Чонгук снизу вверх глянул на него в ответ, щурясь от солнца, яркими лучами ударившего в лицо, и покачал головой. Юнги безразлично пожал плечами, мол, дело твоё, и, махнув рукой на прощание, отчалил по тропинке, неспешно направляясь к дому. У Чонгука же не было ни аппетита, ни какого-либо желания, и настроение у него отчего-то стремительно опускалось вниз: то ли из-за тянущей боли в коленке, слишком жаркого солнца, уже напёкшего ему макушку, то ли из-за чего-то ещё – Чонгук понять не мог, но идти в столовую ему не хотелось совершенно. Он, наверняка, снова получит нагоняй за то, что опять пропустил приём пищи, нарушил общее расписание и вообще почему все придерживаются установленных правил, а ты вечно сам себе на уме? Чонгук, конечно, не такой взрослый, как Юнги (четырнадцать лет вообще кажутся недостижимой высотой), но, можно подумать, как будто он сам не в состоянии решить, когда ему есть или идти на прогулку. Чонгук ещё немного посидел на траве, поковырял указательным пальцем подсохшую кровь на ободранной ноге, посмотрел, как мальчишки, играющие до этого в футбол, закинули в кусты мяч и на всех парах умчались обедать вслед за остальными, поднялся сам, коротко отряхнул шорты и тоже пошёл в сторону дома.

__

Засунув руки в карманы, Чонгук брёл по длинному коридору в противоположную от столовой сторону. Поднимаясь по лестнице на третий этаж, его чуть ли не сбил с ног какой-то коротышка, несущийся вниз – малец перепрыгивал через ступеньки, параллельно спешно натягивал на себя кофту и, видимо, был настолько голоден и расстроен тем, что опаздывает на обед, что даже не заметил идущего навстречу Чонгука, который едва ли успел прижаться к стенке и увернуться. Чонгук недовольно шикнул ему вслед, закатил глаза и пошёл дальше, сворачивая в узкий коридор на своём этаже. В спальном крыле всегда было довольно тихо, что не могло не радовать. Чонгук хоть и жил в детском доме с глубокого младенчества и, казалось бы, уже давно должен был привыкнуть к постоянному шуму, гаму, смеху, доносящемуся из всех щелей, крикам со двора, когда там кто-нибудь гуляет, вечерним громким переговорам перед отбоем, шепоту по ночам, топоту ножек, бегающих по коридору взад и вперёд, и разговорам воспитателей между собой, но он отчего-то не мог. И поэтому каждый такой момент тишины и спокойствия ценился им, словно что-то драгоценное и невероятно редкое. Но сейчас, подходя к спальне, он слышит что-то странное. Что-то, что нарушает зыбкую пелену безмолвия. Всхлипы?.. Кто-то плачет? Быть того не может – вся его группа сейчас на обеде, и спальня, по идее, должна пустовать. (Идя сюда, Чонгук, если честно, очень на это рассчитывал). И, следуя этим несложным логическим выводам, Чонгук даже убеждает себя, что ему показалось, но, встав перед дверью, он замирает, как вкопанный, потому что нет, чёрт возьми, ему совсем не послышалось. Сквозь приоткрытую щёлку до него доносятся рваные всхлипы, сопливое шмыганье носом и надрывистый плач, местами перетекающий в откровенный рёв. Так, будто в рот ему пихнули лимонную дольку, Чонгук сморщился от противного протяжного гула, окутывающего теперь уже половину этажа – слезливого скуления, в момент стягивающего виски, словно металлическое кольцо. А в голове билась только одна навязчивая мысль – отвесить нытику хорошенького пинка и залепить чем-нибудь рот. Невыносимо раздражает. Просто невыносимо. Чонгук ещё мог понять, когда плакали девчонки – им, вроде как, положено и всё такое, – но эта сторона коридора была только для мальчиков, а спальни девочек находились в противоположной, а значит ревел определённо какой-то пацан. После короткого затишья (дыхание переводил, что ли?) тягучий рёв повторился снова. Чонгук раздражённо потёр переносицу и толкнул дверь в спальню. Сначала он вообще не понял, откуда доносился звук: огляделся по сторонам, обвёл взглядом каждую кровать и только потом уже заметил, как на самой дальней у стены возился и протяжно стонал одеяльный холмик. И всё бы ничего, вот только ещё утром эта постель пустовала. И вот тут Чонгук заметался – забить и завалиться на свою постель, как он и планировал сделать изначально, или всё же подойти и узнать в чём дело? Что-то в его мозгах тянуло промолчать и тихонечко обойти покачивающийся в разные стороны, словно медуза в волнах, ворох одеял, но ноги сами настойчиво подвели Чонгука к чужой кровати. Он неловко потоптался на месте, попереминался с ноги на ногу, как первоклассник у доски, почесал в глубоких раздумьях щёку и только после этого нерешительно положил ладонь на спинку кровати. Комок на постели взвыл, заставляя Чонгука невольно дёрнуться от неожиданности. Он тихо чертыхнулся и многозначительно покашлял в кулак. – Эй? Успокаивать Чонгук умел примерно так же, как и заводить дружбу. То есть никак. Абсолютно. Под одеялом перестали возиться, звучно всхлипнули сопливым носом и настороженно затихли, будто прислушиваясь. Чонгук нашёл в этих действиях со стороны собеседника некоторую удовлетворённость происходящим и поэтому, протянув вперёд руку, неуверенно ухватив за краешек, потянул одеяло на себя. Чонгук стоял с приоткрытым ртом, не зная, что принято говорить в подобных ситуациях, и всё ещё держал в сцепленных пальцах чужое одеяло. В ответ на него смотрела зарёванная, раскрасневшаяся мордашка с таким же непонимающим взглядом огромных, как два озера, мокрых глаз. – Ты кто? – хлопая ресницами, брякает Чонгук, и незнакомый парень снова утыкается в подушку и заливается слезами.