Destiny

В каждой холодной капле, размазанной по оконному стеклу, он видел своё отражение. Гул машин, бесцветное небо и отголоски прошлых надежд. Там было всё. Но его самого там не было.

К Чонгуку запоздало приходит мысль, что лучше бы он вообще не лез. Промолчал бы, прикусив язык, прошёл бы мимо, не тыкая своим дурацким «ты ещё кто такой?», потому что новенький ревёт так, что у самого Чонгука, кажется, вот-вот разорвётся сердце. Или взорвётся голова. Что кажется более правдоподобным вариантом. Парень, с виду напоминающий лягушонка – эти его большие круглые глаза, широкие губы и большие неказистые уши, забился с головой под подушку (ведь Чонгук бессовестно забрал у него одеяло и до сих пор держал в руке) и громко выл. Он скрутился, сжался весь так, что острые колени были вплотную прижаты к груди, а на выгнутой дугой спине виднелась выступающая линия позвоночника. Чонгук нервно сглотнул и тихонько опустил одеяло на кровать, отступая назад, словно: я тут вообще не при делах и это не я довёл его до слёз. Он действительно понятия не имел, что нужно делать. Многие, едва попав в детский дом, плачут, жалобно скулят по ночам и первое время обходят других сирот стороной – это считалось нормальным, но подобную истерику Чонгук видел в первый раз. При взгляде на сжавшегося на постели мальчишку у него в груди ощутимо стягивался больной узел. Можно было просто пойти на обед, и ничего этого бы не случилось. Но теперь Чонгук стоял посреди спальной комнаты в полной растерянности и глубоком замешательстве. Влажно причмокнув, лягушонок кашлянул и завыл с новой силой. Вот же чёрт. Чонгук уже был готов провалиться под землю от собственной беспомощности или рассыпаться в воздухе на мелкие составляющие, как в спальню торопливо вбежала воспитательница (вообще было удивительно, как ещё не сбежался весь дом на такой вой), тут же подходя к кровати новенького, а за ней всыпала группка любопытных детишек, вернувшихся с обеда. Они кучкой встали перед дверями, образуя небольшую толпу, перешёптывались между собой короткими фразами, любопытно вытягивали шеи и пытались разглядеть, что, собственно, случилось. Один паренёк шикнул Чонгуку, подзывая ближе, и вопросительно указал рукой в сторону нарушителя спокойствия. Чонгук только быстро замотал головой, будто отмахиваясь от какой-то напасти, и под шумок, пока всё внимание было обращено совсем не на него, выскочил в коридор. Кажется, что о минутах тишины и спокойствия теперь можно будет только мечтать.

__

Но в действительности, к огромному удивлению Чонгука, новенький оказался довольно тихим и неприметным мальчишкой – через какое-то время период первых и заливистых истерик постепенно сошёл на нет, и его самого почти не было видно. Он не выходил во двор на прогулку, в столовой появлялся через раз, ни с кем не разговаривал, и лишь в спальне Чонгук изредка натыкался на него. Тот ходил, словно бесцветная тень, и никогда не улыбался. Вскоре Чонгук узнал – услышал от воспитательницы, – что мальчика, очень похожего на лягушонка, зовут Тэхён. И что глубокой серой печали в его больших круглых глазах столько, что в ней можно утонуть. // Чонгук редко видит Тэхёна вне стен спальни их группы, но когда он замечает его вновь, то откровенно злится. Погода в тот день выдалась хоть и облачной, но довольно тёплой, поэтому после завтрака почти все ребята убежали на улицу гулять и заниматься своими делами, и вместе с ними туда отправились и воспитатели. А это значило, что в доме почти никого не осталось, и можно было, не боясь быть пойманным за шкирку, сделать то, что делать было категорически запрещено, но очень хотелось – подняться на крышу. Даже ребят постарше за такое сильно ругали и устраивали серьёзный выговор, а уж что сделали бы Чонгуку, если бы поймали, он даже боялся представить. Но всё равно частенько, когда выдавалась хорошая возможность, выползал на крышу. Когда взрослые пронюхали, куда бегают воспитанники (одно время целыми толпами, право слово), то многие лестницы и проходы наверх перекрыли и забаррикадировали, но Чонгук в свои светлые одиннадцать лет был очень компактным и худеньким и спокойно пролезал и в лазейки поменьше. И именно в тот день, выбравшись на крышу, он замечает там новенького. На его крыше. Там, где он всегда мог побыть в одиночестве. Но теперь у него отняли и это. И это злит Чонгука настолько, что руки невольно сжимаются в кулаки, и ему хочется разобраться со всем прямо здесь и сейчас: объяснить доходчиво, что путаться у него под ногами вредно для здоровья. Прижав к себе согнутые ноги, Тэхён сидел в нескольких метрах от края. Его голова лежала на коленях, а глаза были закрыты. Он даже не шелохнулся, когда рядом раздался грохот металлической двери – она была старая и ржавая, а Чонгук даже не старался вести себя тихо. И свернувшийся в маленький комочек Тэхён выглядел настолько… крошечным и безобидным, что что-то ощутимо щёлкнуло внутри самого Чонгука, и стиснутые кулаки постепенно разжались сами собой. К чёрту. Он найдёт себе другое место, чтобы прятаться ото всех. С уже чуть меньшим грохотом и шумом Чонгук спускается по лестнице обратно и что-то недовольно бормочет себе под нос. Когда Тэхён приоткрывает глаза, он видит лишь взлохмаченную смоляную макушку, исчезающую внизу. Смахнув с глаз чёлку, Тэхён обхватывает руками ноги и утыкается подбородком в острые колени. Его взгляд скользит по верхушкам деревьев, что растут за домом, и упирается в темнеющий небесный горизонт. Кажется, скоро будет дождь. // Ночью действительно зарядил жуткий ливень. Потоки прохладного дождя, обрушиваясь на землю, шелестели травой, хлестали по узким дорожкам и громко барабанили в окно, ветер заунывно свистел в рамах, а грохотало так, что дрожали стёкла. Чонгук терпеть не мог такую погоду. Уж лучше палящее до зари солнце или трескучий холод, заставляющий натягивать до самого носа вязаный шарф, – да даже снежная метель куда предпочтительнее, чем промозглый ночной ливень, приносящий с собой только поток бесполезных мыслей и ничего кроме… Бесполезных потому, что можно было сколько угодно кусать губы, ворочаться на подушке и встречать рассвет с мешками под глазами от недосыпа, но в них всё равно нет и никогда не было никакого смысла, и изменить ничего нельзя. Чонгук не то чтобы пытался – наверное, он просто слишком привык, прикипел ко всему этому и жизни вне стен железного забора, что окружал дом, он не видел, но было в этом приходящем с каждым дождём чувстве что-то странное, отличное от всего обычного и привычного. Что-то… противоестественное. И в такие моменты Чонгук ощущал себя словно в два раза меньше размером, в сотню раз безвольнее и абсолютно безоружным перед всем остальным миром. А быть слабым он ненавидел больше всего. Хотелось просто выбежать на улицу, раскинуть руки и позволить свинцовым каплям размазать себя по асфальту… Чонгук крутился на кровати, возился на подушке, устраивался то на одном боку, то переворачивался на другой – но сон не шёл вообще. За окном периодически взрывались ослепляющие всплески молний, разрезая небо на части и заставляя сильнее зажмурить глаза. Чонгук не боялся грозы или чего-то подобного (он, в общем-то, не боялся ничего), скорее это раздражало и бесило – то, что он не может совладать с собственным сном. Какая всё же по своей сути невероятная и простая глупость: терять власть над собой с наступлением дождя... Чонгук надуто выдохнул, сложил ладони под щёку и уставился в окно. Злобно так, решительно – казалось, ещё немного и стекло зайдётся трещинами от его взгляда, но оно, к большому сожалению, держалось и только окрашивалось с той стороны блестящими каплями. В комнате было тихо. Наверняка, все уже давно видели десятый сон, и от этого становилось в разы досаднее. С матрасным скрипом Чонгук снова перекатился на другой бок и ткнулся лбом в прохладную стенку. За окном вновь вспыхнула молния. От мыслей-червей Чонгука отвлёк, как ни странно, знакомый звук – Чонгук распахнул глаза и приподнял голову, чтобы убедиться. Жалобное скуление и сопливое шмыганье с кровати у противоположной стены теперь слышались отчётливее. Чонгук прицокнул языком и снова устало шмякнулся на подушку. Ну как можно быть таким плаксой? Нет, серьёзно. И Тэхён, кажется, не то чтобы ревел – скорее тихо подвывал, спрятавшись под одеялом, и вместе с дождём это складывалось в такую тоскливую симфонию, что… Чонгук не выдержал и, скрипнув матрасом, поднялся с постели. В несколько быстрых шагов босых ступней, шлёпающих по холодному полу, он преодолел расстояние от стены до стены и оказался прямо у кровати новенького. Чонгук уже собирался дёрнуть за одеяло и вежливо – настолько, насколько он сейчас был вообще способен – попросить заткнуться и вести себя потише, но в тот же миг охватившее его явственное чувство дежавю и какой-то далёкий внутренний голос заставили его остановиться и не делать этого. Чонгук густо вздохнул – за что ему это всё? – огляделся по сторонам, убеждаясь в том, что остальные ребята крепко спали и сопели в обе дырочки, и присел на корточки перед изголовьем кровати. Недолго думая, он двумя пальцами приподнял край одеяла и заглянул внутрь. Приглушенные всхлипы тут же прекратились, и на Чонгука из темноты уставились хлопающие от удивления глаза. – Э-э... – многозначительно выдал Чонгук и нервно сглотнул. Вот только сейчас подумал – зачем он вообще полез, господи? Теперь он чувствовал себя настоящим и беспросветным идиотом. Тэхён звучно шмыгнул носом и тут же принялся вытирать влагу с припухших щёк, будто Чонгук и вовсе не видел и не слышал, что он только что постыдно ревел. – Что? – как-то совсем жалобно спросил наконец Тэхён. Он, конечно, мог бы постараться сделать вид, что всё в порядке, и даже важно и уверенно выползти из-под одеяла, но дрожь в голосе у него спрятать не получилось от слова совсем, и это «что» прозвучало скорее словно отчаянное: «ну что вам всем от меня надо?». Чонгуку от Тэхёна не надо было ровным счетом ничего. Он всего лишь хотел элементарно выспаться. Но, глядя в большие напуганные глаза, отчего-то говорит он совсем другое: – Ты грозы боишься, что ли? В тот же миг за окном жутко громыхнуло, будто небо зашлось глубоким разломом, и Тэхён невольно сжался, крепко зажмуриваясь. Более яркого ответа на вопрос и не требовалось. – Да ладно тебе… – неловко пробормотал Чонгук. – Подумаешь, это всего лишь дождь. Ничего страшного не случится. На это Тэхён только протяжно всхлипнул и закрыл лицо руками. – Вот же… – безысходно выдохнул Чонгук. Ему и правда до этого совсем невдомёк было и даже как-то в голову не приходило, что люди могут бояться таких простых и обыденных вещей – вроде маленьких пауков, высоты или вспышек молний, и то, что не пугало его, других могло доводить до нервной дрожи в коленях. Это казалось ему таким странным. Тэхён тихо хлюпал носом, а Чонгук, сидя на корточках перед его кроватью, судорожно соображал, что ему делать. И он не придумал ничего лучше, кроме как протянуть руку и кончиками пальцев коснуться ладони Тэхёна. Мягко, совсем невесомо. Но так, чтобы тот почувствовал. Почувствовал, что он не один и что бояться нечего. – Не реви больше. Тэхён не очень уверенно сдвинул руки с глаз и уставился на Чонгука. Сейчас, в отблесках грозовых разводов, среди шума дождя и ударов молний, грохочущих в оконное стекло, этот тощий мальчишка казался ему истинным воплощением смелости и решимости – того, чего иногда так не хватало самому Тэхёну. И это пугало и восхищало одновременно. Из окна дуло, а по полу ощутимо тянуло сквозняком – Чонгук уже порядком подморозил босые ступни и весь покрылся мелкими мурашками, но отчего-то просто взять и вынуть руку из приподнятого одеяла и уйти он не мог. А ещё этот взгляд огромных озёрных глаз, что смотрели на него, не отрываясь: будто единственным источником света для Тэхёна, как ни странно, сейчас был он, Чонгук, и ничто не могло этого изменить – запрячь Тэхёна снова в темноту, где только грохочет ливень, и у него сердце раскрошится на куски. Чонгук вздохнул. Поднявшись с корточек, он пошире откинул край одеяла и, тихо шикнув вконец растерянному Тэхёну: – Двигайся давай, – улёгся рядом, когда тот смущённо отполз к самой стенке. Лупоглазый мальчишка так отчаянно хлопал веером длинных ресниц, что Чонгук счёл нужным пояснить: – Ты продолжаешь ныть, как девчонка, а мне холодно, между прочим. У Тэхёна шары выкатились на подушку от такого заявления, он захватал ртом воздух, как рыба, выкинутая штормом на берег, и как-то обиженно выдавил из себя: – Я не девчонка, – и втянул целый нос соплей. – Вот и не реви тогда, – заключил Чонгук и, перевернувшись на бок – спиной к Тэхёну, устроился щекой на подушке. – И вообще, спи уже, – добавил он шёпотом. Гроза вскоре стихла, и лишь дождь шуршал за окном. Подложив ладонь под голову, Чонгук дремал, а вот к Тэхёну сон не шёл совершенно. Кровать была узкая, и всё, что он видел перед собой – чужие острые плечи и смоляные пряди, раскиданные по подушке перед его носом. Запах сырости и свежесть ночного дождя заполнили спальню, но Тэхён всё же смог уловить едва заметные нотки абрикосового шампуня, витающие в воздухе. – Я не могу уснуть, когда ты так смотришь. Тэхён панически сглотнул и тут же перевёл взгляд на потолок. Он-то наивно полагал, что Чонгук уже крепко видел сны. Как же смущает. Чонгук шумно повозился и обернулся назад, глядя на нового знакомого. Тэхён взглядом бегал по стенам, хрипло дышал, а его грудь часто вздымалась – ещё немного и его, кажется, снова накроет. И Чонгук не мог сказать, что им руководило в тот момент – жалость, сострадание или, быть может, что-то другое, чего он пока не знал, но он, повернувшись на узкой кровати к Тэхёну лицом, поднял руку и дотронулся прохладными пальцами до его раскрасневшейся щеки. – Просто… Закрой глаза и представь, что ты не здесь. Представь место, в котором ты чувствуешь себя спокойно и легко. Место, которое по-настоящему делает тебя счастливым. Чонгук говорил тихо, почти неслышно, и Тэхён слушал вкрадчивый шёпот, который окутывал словно тёплая карамель, и его дыхание постепенно выравнивалось, а биение сердца больше не грозилось пробить грудную клетку. Вытерев подушечками пальцев влагу с ресниц, он кивнул и закрыл глаза. В ту ночь ему снилось далёкое зеркальное озеро, в котором отражались кроны высоких деревьев, облака и весь небесный свод.