Космос на двоих

Все научились маски надевать, Чтоб не разбить свое лицо о камни. Владимир Высоцкий, Маски.

— Ну что, мы молодцы? — радостно улыбаясь, спросил Тимур у своего сокомандника. — Молодцы. Только расслабляться всё равно не стоит. Бурные овации, тёплые улыбки и поздравления, пожелания дальнейших удач и оглушающий стук собственного сердца, колотящегося где-то в горле – ничуть не меньше. Они снова показали всем, на что способны. Но главное, они в который раз доказали это себе.

***

В мелких лужах, оставшихся после вечернего дождя, отражаются редкие звёзды, но никакой ночной идиллии нет и в помине. На улице слишком темно – хоть глаз выколи, и оглушительно тихо, ни единого звука. Ни шороха, ни шуршания шин случайного автомобиля. Словно бы весь город просто взял и, не предупредив, вымер. Тот самый город, что никогда не спит. В том-то и минус спальных районов, что в них ты перестаёшь чувствовать себя живым. Тимур решительно наступил на крупную лужу, оставшуюся после дневного дождя. Вода под кедом брызнула во все стороны, на миг оголяя крохотный кусок асфальта под ногой, но тут же вновь сходясь, прикрыла собой влажное серое пятно. Звёзды, которые Бабъяку на секунду удалось убрать, решительно вернулись на своё законное место, едва заметно покачиваясь там, где и должны были быть. Целые галактики, чьи-то чужие миры в крохотной луже крохотного тимуровского мирка. На небо тот не смотрел намеренно. Тиму нравились мысли о своей ничтожной малости относительно космоса, но ещё больше ему нравилось избегать этих мыслей, топча копии неба, расплёсканные по асфальту. Фил сегодня остался дома, впрочем, как и всегда. По мнению самого Тимура, он там занимался абсолютно бесполезными делами, к которым, откровенно говоря, присоединяться не хотелось совершенно. Воронин пытался убедить его, что правильная постановка речи, всевозможные упражнения на дикцию и мимику важны для них обоих, однако, Бабъяк был уверен, что самым главным для их команды является задор и драйв. Потому и сбегал всякий раз, как только Фил устраивался у большого зеркала в прихожей, из раза в раз повторяя свои медленноговорки, прикусывая пробку от вина и бормоча бессвязные звуки себе под нос. И это могло повторяться бесчисленное множество раз. Оторвавшись от созерцания воды, Тим поднял взгляд наверх. Задумавшись, он обошёл половину района, но всё равно вернулся обратно, едва ли заметив пройденный путь. Их маленький дворик хоть и отличался от дворов родного города, всё же был каким-то слишком похожим на другие, серым, непримечательным. И он, как тот попугай из советского мультфильма, что вылетел и потерялся, с большим трудом нашёл собственные окна. В них не горел свет, не мелькали блики от телевизора и неясно было, что делал без него Филипп в ИХ квартире в полвторого ночи. В то, что Воронин мог уже спать, Тим отчего-то не верил, а потому, решил он, пора было возвращаться. Тем более что кромсание вселенных даром не прошло и, сквозь дырочки шнуровки, вода незаметно просочилась в обувь.

***

В прихожей было пусто, зато дверь в ванную оказалась заперта, а потому Тимур, скинув обувь и ветровку, проскользнул в единственную комнату и калачиком свернулся на незаправленном с самого утра одном из двух диванов. В последнее время ему присуща была какая-то непонятная, постоянная ленивость, развеять которую не могли ни намеренные физические нагрузки ни подобные сегодняшней вылазки на свежий воздух. На относительно свежий воздух. Близилась осень. Раньше, возвращаясь с полуночных прогулок, он непременно начинал чем-то заниматься. Так легче думалось, а сон и вовсе отступал не на второй—третий, а на десятый план, но сейчас он чувствовал, что мог бы, наверно, проваляться непозволительно долго. Правда, у Фила были совершенно иные планы. С появлением Филиппа по комнате разлился тусклый свет бра и незамысловатый аромат геля для душа. — Поимел бы совесть, а? — возмутился совершенно неожиданно появившийся Воронин, гоня прочь смутные надежды на спокойный сон. — Уходишь без предупреждения, возвращаешься неизвестно когда… В квартире жарко, несмотря на то, что за окном не по-летнему прохладно, Филипп выглядит таким уютным – с влажными растрёпанными волосами, со следом от зубной пасты над бровью (и как только умудрился?). И вялые возмущения по поводу того, что сам Воронин иной раз может и вовсе не вернуться домой без объяснения причин, что может часами не обращать на него, Тима, внимание, увлекаясь своими «непомерно важными делами», застревают у Бабъяка в горле, не успевая быть озвученными. А знакомый голос по-прежнему льётся, припоминая другу и другие его проступки – забытое на балконе бельё, впитавшее в себя немеренное количество московского дождя, потерянный где-то в ящиках стола свежераспечатанный набросок сценария, нещадно уничтоженный запас чужого йогурта – такие обыденные, бытовые вещи, произносимые отрепетированным, поставленным голосом почти что настоящего актёра. Ужасное расточительство, безбожная растрата таланта. — Ты слушаешь меня или как? — возмущённо вопрошает парень, не находя и отклика вины в тимуровских глазах. — У тебя хорошо получается, — невпопад ляпает тот. — Торчание перед зеркалом не проходит даром. — О, спасибо. Тебе бы тоже не мешало «поторчать у зеркала». Хоть раз. — обиженно откликается тот и спешит забраться скорее под своё одеяло, отгораживаясь тем самым от друга. Через десять минут тишину в тёмной комнате можно ножом резать. Свет снова потушен, а стрелка на часах незаметно приближается к трём.

***

— Боже, Фил, как ты это только делаешь? — выплюнув пробку, пробормотал Бабъяк. У меня уже все губы онемели. — А ты больше тренируйся, — посоветовал ему приятель, внимательно следящий за чужой разминкой. — Скоро начнёт получаться. Фил не разговаривал с ним всё утро. Вернее, всё время находил предлог улизнуть от него, без конца наворачивая круги по их скромному жилищу и из последних сил делая вид, что занимается делами. В итоге ни позавтракать с ним вместе, ни просто побеседовать Тиму не удалось, зато удалось додумать – тот злился за чересчур резкие слова. На самом деле вкладывались в свою работу они равносильно. Производство могло быть, конечно, безотходным, но это вовсе не меняло того факта, что всякий раз их программа нуждалась в тщательной, многоразовой шлифовке и каждый делал для команды то, что мог. А то, что не мог — учился и тоже делал, но всё равно занимались проектом они вместе, а, значит, и речь ставить должны были оба. Поэтому уже ближе к вечеру Бабъяку удалось всё же отловить друга и попросить показать ему несколько упражнений. И хоть это и не было особо заметно, Тимур понимал, что Фил рад и что это давящее молчание наконец-то прекратится. А стоя у большого зеркала Тим ощущал себя полным идиотом, но идиотом забавным, ведь в глазах рядом стоящего Филиппа плясали задорные огоньки. — Ты так и будешь стоять над душой? — Беззлобно спросил он, кидая на товарища взгляд сквозь зеркало. — Буду-буду. — улыбнулся Воронин и чуть прищурил левый глаз. Этот прищур Тимур заметил впервые. Ничего такого, казалось бы, однако до того Фил выглядел лукаво, что парень невольно умилился. Про себя, естественно. Вырази Бабъяк своё умиление чуть более явно и пробка, служившая парню тренажёром, оказалась бы совсем не в том месте. Фил был похож на маленького хитрого зверька. Зверька, который явно где-то что-то испортил, но прекрасно понимает, что наказан не будет. А, почему, собственно, не будет? ¬— Я тут подумал, — снова выплюнув осточертевшую уже пробку, заявил Тимур. — А чего это ты дома торчишь? В выходной-то день? — А у нас в последнее время вообще один сплошной выходной. — Тогда мог бы тоже… потренироваться. Брови парня поползли вверх, словно бы он был чем-то крайне озадачен. Некая хитреца в мановение ока исчезла с лица, оголяя перед Тимуром привычного, родного и чуть растерянного друга, не выглядящего больше таким коварным. — Я своё уже отработал. К тому же… — словно стыдясь чего-то, Фил отводит взгляд и взъерошивает и без того находящиеся в беспорядке волосы. Бабъяк не знает языка жестов, однако чувствует – что-то тут нечисто. — К тому же? — переспрашивает он. — Пробка от вина у нас только одна. — То есть… — Тиму незачем договаривать, он понимает всё по одной смущённой улыбочке Воронина. — Фуу!

***

Они стоят в самом центре обступившей их толпы. У людей в глазах огонь и Тимур прекрасно осознаёт, что огонь этот разожгли они с Филиппом, как бы пафосно это ни звучало. Игра ещё не началась, но привычный мандраж уже пускал по телу дрожь. Тряслись руки, подкашивались ноги, дрожал голос – одним словом, всё было, как и всегда. Тимур умел лавировать в толпе, в отличие от Воронина, сразу же застрявшего в самой её гуще. Такой маленький и неприметный обычно – сейчас, казалось, проще было ему самому, Тиму, спрятаться от чужих глаз, лишний раз оправдывая своё прозвище паренька-с-секретиками, чем утащить капитана на последний прогон. Конечно, он продолжал улыбаться, притом делал это искренне и бесхитростно. Он дарил улыбки, смеялся вместе со всеми, общался и отдавал почти всего себя им. Почти — потому что частью сознания Бабъяк выискивал в толпе знакомый силуэт, медленно, но верно спеша на выручку другу. Фил скрещивал руки, в немой попытке защитить себя. Фил твёрдо стоял на ногах, тем самым нагоняя на себя уверенный вид. Фил мял свои ладони, словно баюкал самого себя под десятками взглядов и Тимур, немедля, решил поспешить на помощь товарищу. — Дамы, я украду у вас на минутку этого непутёвого обольстителя? — в духе "того самого долговязого в жёлтом" интересуется он у небольшого скопления представительниц прекрасного пола, обступивших его друга и о чём-то с пристрастием допрашивающих бедного парня. А потом уже шёпотом и на ухо Филиппу — Пошли скорее, пока не опомнились. Не то чтобы они не любили своих фанатов. Они обожали их всем сердцем, понимая всю важность их поддержки и энергии, излучаемой благодаря им и светившей для них для всех. Просто одно дело играть для своих поклонников, но совсем другое предоставить им себя целиком. Нате, пользуйтесь. Никакие маски не способны скрыть от пристального внимания толпы. — Я так нуждался во спасении? — не выдержав, спросил Филипп. Они уже сидели в гримёрке. Головы были пустыми, текст – успешно забыт, чтобы потом, на сцене, зазубренные слова автоматом срывались с губ, а въевшиеся в тело движения сами собою выполнялись вне зависимости от собственного желания. — Я знаю тебя как облупленного, — помолчав, отвечает он. — Я живу с тобой под одной крышей. Неужели я не научусь отличать то, когда тебе нужна помощь от того… когда она тебе не нужна? — Красиво сказано. — Уж извините, я не поэт. — огрызается Тим и отворачивается к зеркалу, поправляя расползающийся пучок. — Спасибо. — тихо говорит капитан и, подумав, добавляет: – Прости меня. Собравшийся было подуться ещё немного, Тимур оборачивается и успевает заметить потупившийся в пол взгляд. Фил смущён. И, отчего-то, ужасно румян, но даже не пытается этого скрыть. — Не за что извиняться. — заторможено, зачарованно отзывается Бабъяк, любуясь тем, что дозволено видеть только ему – абсолютно искренняя, открытая поза. С ним одним Фил сейчас может быть честен и только так. — Но тебе бы стоило немного подучиться не выдавать так яро свои эмоции жестами. — О, а тебе бы подучиться не глотать звуки. Вот что это за «Укрду у вас, да-амы»? — показушно тянет парень, едва заметно улыбаясь уголками губ. —Снова пробовать твои микробы на вкус? Нет уж, спасибо. — хохотнул Тим. — Хотя… Его хотя висит в воздухе едва ли не эхом отдаваясь по гримёрке. Чёртово "хотя", не получившее свой ответ. — Ты когда-нибудь думал, — отводит свой взгляд Филипп. — О том, как чертовски мал человек по сравнению с целым грёбаным космосом? Со всеми его звёздами, галактиками и параллельными мирами? — Думал. — Не кривит душой Тим. На его губах до сих пор едкий привкус слова «если» и чёртовы невозможности, чужие недоделки, собственные молчаливые пожелания. — Даже слишком часто думал. И что мы одиноки – что все вместе, что по раздельности. — Продолжил он. — Ну, у тебя есть я.

***

— А мы молодцы, да? — радостно улыбаясь, спросил Тимур у своего сокомандника. Они сидели у подъезда, осторожно вдыхая холодный, по-настоящему осенний ночной воздух. Тишина спального района давила на виски, а близость – на сердце. Все недосказанные слова, недоделанные дела – на нервы, всё расстояние на пальцы. — Молодцы. Точно молодцы. Мелко моросит дождь, в который раз за этот странный год создавая новые миры на крохотных асфальтных клоках. Все карты ещё будут раскрыты, чувства будут показаны, доказаны не раз и не два, но какая разница, если при любом из раскладов они – часть чего-то большего, чем этот мир. Тихо сидеть на сырой скамейке, плечом чувствуя тепло. Думать о космосе с кем-то не так одиноко, как одному. Да и всегда нужен тот, кому твоя маска – не помеха.