Du Foret: Избушка в лесу

Меня выгнали. Посадили на поезд «Москва-Хельсинки», объяснили проводнику, что я еду к бабушке на каникулы и просто немного переживаю, а поддаваться на провокации и выпускать из вагона меня не нужно ни при каких условиях. Проводник понимающе покивал, родители рассовали три моих небольших чемоданчика под нижние полки и вышли. В окошко платочком никто не махал, воздушные поцелуи не слал, и хорошей дороги тоже не пожелали. Выгнали. Сказали, что я слишком взрослая, что мне нужна своя жизнь... подальше. Они устали быть добычей комара, моими донорами. Почему в Хельсинки? Моя няня-финка проводила со мной много времени в детстве, иногда переходила на свой стонущий язык, и все переставали её понимать. Все, кроме меня. Я вовсе не знаю финского, я просто понимала её интуитивно, но разве им объяснишь? Они искали повода сбагрить меня, и они его нашли. Мне сняли на полгода (они сказали «на полгода», но я знаю, что они купили его совсем, просто чувствую сердцем) домик в пригороде. До ближайшего селения всего десять километров, но я не пройду их пешком и в жизнь. Велосипеда нет, машины тоже... Так что я в заточении в суровом скандинавском лесу, наедине с волками и лисами, кабанами и лосями... Сначала мне плохело от одной этой мысли, зато теперь я совершаю прогулки по тёмному сказочному лесу каждый день, ищу забытого и привязанного к сосне какими-нибудь незадачливыми искателями грибов пса. Я рассчитывала на болонку или хотя бы кокер-спаниеля, но уже согласна и на овчарку, и на борзую, и даже на дворнягу. Мне очень одиноко. Я пытаюсь убедить себя забыть старую жизнь, родителей, школьных друзей... Их как будто и не было. Со мной осталось одно только хмурое небо и мягкий мох. И я пролеживаю в нём целые дни, любуясь умирающими закатами, сонными рассветами и молочными сумерками этих северных краев. Некоторые продали бы родину, чтобы просто попасть сюда, в этот хорошенький коттедж с сауной, тёплыми полами, огромными запасами лакрицы и мягкими креслами, окружённый хвойным лесом и тихими тропками. Но у меня просто не оставалось выбора. Раз в неделю здесь проезжает продовольственная фура из «K-Market», и по договоренности с моими родственниками (полагаю, они отстегнули законопослушным финнам кругленькую сумму) я покупаю у них напрямую то, что мне нужно. У меня нет компьютера, а вместо нормального смартфона — кнопочная Nokia, чтоб связаться со скорой или родителями на случай крайней опасности. Я звоню им каждый день, они спрашивают, как продвигается моя учёба, не хочу ли я уже в город. А я не хочу. Это добровольное изгнание, в столице будет ещё хуже: полмиллиона пунктуальных блондинов, я просто смешаюсь с ними. Затеряюсь, исчезну. Я не смогу найти себе применения в городе, где всё и так уже стоит на своих местах. Кем я буду работать? Уборщицей, посудомойкой, открою свой пицца-бизнес? Но это удел арабов, ещё не перешедших на пособия по безработице, пока готовых пахать за копейки. Но я стараюсь не жаловаться и не унывать. Скоро зима, здесь начнётся дикий дубак, вот тогда уже можно будет плакаться в одну из четырёх толстенных тетрадей, которые я привезла сюда в чемоданчике. Они занимали много места, но это было действительно важно: ради них я оставила дома любимый пуловер. Я делилась печалью с невидимыми сквозь туманное небо звёздами, рыдала в подушку и боялась выходить на улицу в период с четырёх часов вечера и до часу дня. Я читала, что хищники охотятся по ночам, а зимой тут ночь постоянно, и у меня сердце сводит кровавым спазмом от ужаса. В одну из декабрьских ночей, примерно в семнадцать часов, на тропинке, уводящей от моего дома на запад, появилась фигура. Сперва я приняла её за медведя. Он приближался быстро, и я тут же бросилась закрывать окна и двери. Мне казалось, что замков и защёлок невозможно мало, хищник вот-вот проломит слабое дерево, ворвётся в дом и... Ох Господи, я до сих пор дрожу от одного воспоминания об этом. Уже через несколько секунд я смогла различить в фигуре человека на велосипеде, он катился с небольшой горки уже совсем недалеко от моего крыльца... Уже не катился. Велик скользнул на льду, человек перелетел через руль и с хрустом упал прямиком в сугроб. Ах Господи, там же куст! Я, забыв обо всех своих страхах, отпираю дом так быстро, как только могу. А могу я не слишком быстро, я ведь закрылась на все четырнадцать засовов, непонятно зачем предусмотренных во входной двери. Вылетаю на крыльцо в одном платье, снимаю беднягу с куста и, ещё не рассмотрев, тащу по снегу в дом. Знаю, не очень приятно, но иначе я помочь не сумею. Заволокла в прихожку и отпустила тут же на полу. Не могу больше, пусть полежит здесь, а я помогу раздеться. Снимаю съехавшую на лицо шапку и обнаруживаю под ней очаровательное женское личико. Глаза закрыты, пышные ресницы покрывают половину щек, мягкие тёмно-каштановые волосы заправлены за воротник куртки... Я засмотрелась и не заметила, как девушка очнулась. Очнулась и принялась смотреть на меня своими синими глазами. - Что? - спрашиваю я у прелестной незнакомки, она смотрит ещё и ещё на меня ничего не видящим взглядом, моргает и не двигается. Тут до меня мигом доходит, что она могла сильно удариться, чёртовы кусты, чёртовы розы, они и так нифига не растут здесь, не цветы, а сплошные колючки! Я снимаю с неё куртку, успеваю только обратить внимание на то, какая она высокая. Да и я не крошка, 175 см, но эта девочка будет повыше меня сантиметров на семь, а то и девять. Подаю ей руку, она встаёт и, удерживаясь за моё плечо, идёт со мной в комнату. Усаживаю её на диван, ощупываю, пытаясь понять, где болит. Спрашиваю на русском, со страху вспоминаю на английском, даже умудряюсь пролопотать что-то по-фински, но она всё молчит, уставившись на мой камин. Ну в чём дело? Может, ей холодно? Нет, ей не холодно, не жарко и не больно. Она просто глухонемая. Ясно, прикольно. Пытаюсь свыкнуться с мыслью, что жить со мной теперь будет такая девушка: красивая, бледненькая, особой радостной суеты в дом не приносящая... Однако это даже лучше, чем болонка. Велосипедистка тем временем пошарила рукой на каминной полке и выудила оттуда леденец на палочке, который я купила специально к Рождеству в прошлый заезд фуры. Вот сидит, сосёт... Мне нужно выйти, срочно, куда-нибудь, хоть бы и на улицу, к волкам. Кошусь на входную дверь - она чуть приоткрыта — и привычно поворачиваю замки. Нет, лучше всё-таки не на улицу. Ушла в сауну. Вернулась через час, набаловавшись с пенками для душа и скрабами, со свеженамыленной головой. Просто вдруг испугалась, что она ушла, и выбежала искать. Как мне вообще могло прийти в голову, что она останется? Ну день, ну два. Неделя — край. Пока не заживут синяки, которые я так и не смогла обнаружить. Но они есть, падение не могло остаться без последствий: как для лысого розового куста, так и для моей гостьи. Я вернулась в гостиную, где оставляла её с леденцами. Её нет. Нигде на первом этаже её нет. Поднялась в спальню — тоже никого. Или?.. Одеяло чуть смято, я отдергиваю его и вижу её тонкую фигурку, сжавшуюся у самой стены. Она почти не занимает места, только аккуратные пяточки свешиваются с кровати: она немного не поместилась. Хотела вернуться в душ и смыть шампунь с головы, но хрен с ним, она так манит... Ложусь рядом.