Du Foret: Избушка в лесу

Прошла неделя с появления гостьи. В первый день она таскала из подвала мешки картошки, муки, каких-то бобовых и складировала всё это дело в прихожей. Я ходила хвостом, не понимая, что происходит. Дело в том, что о подвале с едой я даже не знала: на карточке были деньги, предки регулярно пополняли мне счёт, а фура подъезжала к дому. Зачем маяться с готовкой, если кухонные шкафы до отказа набиты чипсами, орешками, холодными бургерами и лапшой быстрого приготовления? Час пыталась убедить сожительницу бросить к чертям эти тяжести: размахивала руками, объясняла на пальцах, нашла в библиотеке пособия по общению с глухонемыми и даже разок приложила её головой об стену. Бесполезно — хлопает на меня синющими глазами и растерянно роняет мешки на пол. А я потом ползаю, собираю грязную картошку. Забила. Обозвала её дурой. На второй день проснулась одна, перепугалась и обыскала весь дом. Неужели обиделась на «дуру»? Я села на мешок муки в прихожей, расплакалась и перепугалась повторно, когда входная дверь скрипнула, отворяемая ветром. А вот выглянуть на улицу мне в голову не приходило: ка-а-а-ак?! Там же лоси! Но раз дверь не закрыта, значит или в доме воры (но этого не может быть, я бы нашла их при обыске!), или эта безумная решила закончить жизнь сегодня и в волчьей пасти. Одевалась долго. Пока скакала в одном валенке, умудрилась свалиться в подвал: получила пару синяков, зато из дома выходила уже с ружьём. Пофиг, что патронов нет, жуть-то нагоняет! Искать, однако, пришлось недолго: девушка лежала в снегу тут же, во дворе, притом совершенно голая. Уронила и ружьё, и челюсть. А когда она выбралась из сугроба, живая и невредимая, со снежинками в волосах и по всему телу, захотелось уронить челюсть повторно. Одно дело — случайно прикасаться к ней в темноте в борьбе за одеяло, и совсем другое — увидеть, с чем посчастливилось оказаться в такой тесной близости. Я провожала её глазами до самого дома. Она отряхивалась, снег таял под её ногами, она шла босая по этому снегу, она, она... шаманка?! Внезапно я заметила в углу двора странную каменную постройку, доходившую мне примерно до колена и издалека напоминавшую Стоунхендж. Ещё этот белый камень с дыркой у неё на шее... Точно шаманка. Сначала схватилась в ужасе за ружьё, но потом решила: это всё равно круче сериалов няни Пиркки по кабельному, но я ещё не отчаялась найти болонку. Стоунхендж оказался небольшой печью, она построила её утром, пока я спала, и умудрилась испечь хлеб днём. Она готовила невероятные блюда: на столе появилось двенадцать сортов селедки, четыре — лосося, и куча прочих вкусностей (от ухи и до пирогов, тоже рыбных). Бургеры переехали в подвал, я полностью перешла на домашнюю кухню, хоть и уговаривала девушку сготовить разок-другой что-то мясное. Само собой, не уговорила. Вчерашний приезд фуры я проворонила, наевшись до отвала и уснув прямо в столовой. Просто блеск, рождественские пряники тоже будем лепить из чешуйчатых и хвостатых. Хотя, боюсь, она празднует какие-то свои особые праздники — к чему этой двинутой Рождество? Она и среди странных финнов кажется другой: они бледные, но она абсолютно белая; они синеглазые, но от синевы её радужки у меня самой глаза слезятся в истерике; они высокие, но я видела, как она меняет лампочки без табуретки! Короче, не знаю я, что за молчаливая птичка влетела в моё окно, но ради нее я готова даже забить на прянички. Но... Рождество уже сегодня! Проходя после сауны (я почти поселилась там, ведь на лесном мху уже не поваляешься) мимо столовой, чуть не свернула шею: из-за дверей отчетливо доносился запах грибов, мяса... Остальное уже не важно. Я рванула туда и с размаху плюхнулась на стул. Она стояла рядом, разливая по стаканам какое-то крепкое пойло. Вот уж не знаю, что там, а финны никогда не славились трезвостью. Боюсь, на меня обрушится лошадиная доза спирта, и я просто помру, отравившись, она даже скорую вызвать не успеет. К стакану я так и не притронулась, зато остальное ела с большим аппетитом, отложив на край стола вилки и ложки, сметала всё руками, перепачкала в мясных рулетах всю физиономию. А когда, подняв глаза и потянувшись за салфеткой, встретилась с её спокойным взглядом, я потонула в нём. Есть перехотелось, вытираться — тоже. Я любовалась её правильным лицом, высокой грудью и волосами, которые собственноручно расчесала. Выдрала пару еловых шишек и несколько сильно свалявшихся колтунов, не без этого... но теперь она безупречно красива. По правде, мне хотелось, чтоб она дёрнулась, отобрала расчёску, врезала мне — хоть что-нибудь, но она по-прежнему сидела статуэткой. Странная, упавшая мне на голову велосипедистка, она почему-то не спешит уехать обратно на запад, к своим тормознутым блондам. Может, после Рождества? Уедет послезавтра. Останется в памяти моим рождественским подарком. Пожалуй, лучшим из всех. Робко пододвинула свой нетронутый стакан к ней. Я не хочу, не могу... Я и так пьяна твоими огромными глазами и нежными ресницами, девочка. Она качает головой. Ну что? Выпить? Хорошо, я выпью, выпью. Отравлюсь, а ты наслаждайся моей смертью. Дама с косой пока не явилась, и даже опьянение не накатило, только странная эйфория. Захотелось поиграть с кабанами в салки, поймать оленя за рога, может, вместе с рогами — удачу... Сейчас, только дойду. Стул сам выплывает из-под попы, я уже лечу... носом в пол. Не долетела всего пару сантиметров, она поймала меня — нежно, за шею, почти целуя горячими тонкими пальцами. Вишу в её руках, она несёт меня наверх. Лицом утыкаюсь ей в грудь, туда же бормочу “kiitos”, не особо заботясь о разборчивости и слышимости речи. Она сбросила меня на кровать, но не ушла. Стоит, нависнув тенью, ждёт, когда я уже сдохну. Сфоткай мой труп для предков, пусть полюбуются, что они натворили, выселив меня сюда. Похорони в том сугробе, откуда ты вылезала, такая голая и прекрасная, только отмой перед этим мою перепачканную рождественскими вкусностями рожу. Я плачу, но не виню тебя, ты все равно была лучшим подарком, так пусть моя смерть — будет твоим, кровожадная богиня. Я лениво стянула с себя одежду, растянулась на постели, но одеялом так и не укрылась. Пусть дальше пожирает взглядом мое раздетое тело, а я больше не могу, отключаюсь...

* * *

Проснулась посреди ночи, трезвая и целая. Ущипнула себя за бок — нет, и правда жива. На бедре пару синяков после падения в подвал, а во рту сухость — и больше ничего. Гостья спит рядом, спокойная, как всегда, разметала длинную шевелюру по подушке. Красивая... в лице ни намёка на попытки меня убить. В Финляндии пить нельзя, вот и вся разгадка. А я тут уже похороны распланировала. Я перегнулась над её телом за стаканом воды. Не знаю, вода ли, но очень надеюсь: топать голой на кухню вот совсем не хочется, равно как и отрубаться, отравленной, повторно. Вода. Пила жадно, наспех вливая в себя как можно больше, опасаясь, что она проснётся и отнимет. Немного не рассчитала, и несколько капель ударились о её белую кожу. Замерла на пару секунд, рассматривая, как они стекают в ложбинку между грудей, плавно движутся вниз, к пупку. Сама толком не понимая, что делаю, наклонилась и слизала. Возможно, это жажда меня так замучила, что я готова была биться за каждую каплю, а может... Однако я уже обнимала губами её сосок. Она горячая, как раскалённые угли в печи, она больна, температурит уже давно и молчала так мужественно всё это время... Черт, она же немая! Подняла голову, смотрю на неё: она проснулась, равнодушно хлопала ангельскими ресницами и будто бы все разрешала. Сумасшедшая, больная не только телом, но и рассудком, а я хочу её. Трепетно обняла ладонями ее грудь, большую и упругую (троечка точно будет), перекинула через её торс одну ногу и уже сидела на её бедрах. Всю жизнь я была натуралкой. Мальчиков домой табунами не водила, но в школе почти всегда кто-то нравился, я уединялась в ванной, не имея храбрости выказывать свой интерес на людях. Потом у меня всё-таки были парни, пару раз из интереса смотрела лесбийскую порнуху на телефоне, чувствовала резкое омерзение, когда партнёрши начинали вылизывать друг другу это... ну вот это, то, что под юбкой, и к чему у меня уже нагло тянутся руки. Я восторгалась своей храбростью и ужасалась нелепости своего поступка, но думать не хотелось. Она не отстранилась, и когда я приникла к её губам, когда раздвинула их языком и проникла внутрь. Там так жарко, так жарко. Я чувствовала себя ледышкой в адской кузнице. Она умирает, возможно, это последние минуты её агонии, и она просто не может противостоять мне. Так вот почему таял снег под её ногами тогда. Я целую почти мёртвое, ещё больше распаляющее своим молчанием тело. Ну почему так хочется присоединить его к себе?! Оно как будто моё, я прижимаюсь к ней что есть сил, обжигаюсь, хочу заразиться, умереть вместе. Как будто сто лет её знаю, и она не старая знакомая, а кусок моего сердца, тоже умирающего... Я подпрыгнула, когда она коснулась рукой моей задницы. Подумала, что сейчас ударит: няня всегда шлепала меня по попе, когда я проказничала. Погладила, а потом крепко схватила. Теперь она отвечала мне и на ласки во рту, а её нежные руки поползли по всему телу. Я возбуждённо дрожу, стону в её тяжелые губы, чувствую, какие влажные разводы оставляю на её бедрах... но я не готова! Не этого хотела матушка, ох не этого. Проклятые финны! Проклятая тетушка Пиркка, это всё она виновата, она извратила мое детское сознания своим пошлым акцентом! Невольно начала думать, как бы стонала моя гостья, если бы умела... Должно быть, заговори она на своем треклятом языке - и я бы отдалась ей в первую же ночь. Она уснула на рассвете, изможденная и все еще живая. Мне даже стало казаться, что она здорова, просто ну... Какой-то мощный шаманский генератор встроен в нее, откуда мне знать - ведь странный камень по-прежнему покоился на ее шее. Холодный, как ни странно, я трогала. Я так и лежала рядом без сна, сплетясь с ней одной ногой. Навязчивое ощущение, что мы части друг друга, никуда не ушло. Я будто узнавала ее руки и губы, жадно впивавшиеся в меня. Она трахала меня так дико, так жадно, с таким безумным огнем в глазах, что мне казалось, что она все-таки решила убить меня. Я вспоминала всю свою жизнь до нее, она казалась никчемной и короткой, а неделя с ней - целой благодатной вечностью. Ребенком я любила бледных кукол с длинными ресницами. Любила синеглазых, как-то подспудно искала их на полках магазинов. Плакала, когда покупали других, отламывала им головы и резала волосы, один раз стащила спички и выжгла в пластиковой спине одной глубокую вмятину. Не думаю, что я была жестокая, просто до предков все никак не доходило, какую куколку я хочу, и я была просто обязана им объяснить, хоть как-то. Потом, правда, я стала чуть терпимее: блондинок водила в игрушечный салон красоты и красила в каштановый, неугодный цвет глаз замазывала фломастерами, кожу красила гуашью. Получалось ужасно, но я хотя бы не так капризничала. А теперь моя кукла лежит рядом со мной, мирно спит, сжавшись, как и в первую ночь, у стенки. Почти не занимает места, а для ее пяточек я теперь подставляю табуретку. Я твердо решила ни при каких обстоятельствах не отпускать гостью от себя. Если надо, я запру ее в подвале или сломаю велик... Хм, а вот это заманчиво. Я поборола уныние и сонливую лень и спустилась вниз, захватив в кухне нож. Велосипед так и стоял в прихожей, задвинутый между мешков и уже порядком пыльный. Пробралась к нему с трудом, проколола шину. Это самое простое повреждение, но она ведь могла пробиться при ударе о шипы, так что поломка не должна вызвать подозрений. Вылезая обратно, свалила мешок с мукой, и что-то с грохотом ударилось о деревянный пол. Когда мучной туман рассеялся, под моими ногами блестел пистолет.