Ангел из Зимнего замка

Рэй Уинтер спустился к гостям рука об руку с сестрой. Олдриджей препроводили не в гостиную, а сразу же в музыкальную комнату Энжел. Должно быть, Томас решил до последнего убеждать себя и окружающих в том, что прибыл в Уинтер касл сугубо для обучения музыке. Рэй не поверил бы в это, даже не выдай себя виконт удивлённым взглядом, брошенным на хозяина дома. Неужели надеялся, что, захватив с собой младшую сестру, сможет избежать компании лорда Уинтера и насладиться общением с одной лишь Энжел? А сестрёнка у него оказалась прехорошенькой. Как же её звали? Элизабет? Она была представлена Рэю год или два назад, но тогда Лиззи, ещё почти девочка, не вызвала у него ровно никакого интереса. Он и запомнил-то её лишь из-за поразительного сходства с братом – те же живые тёмные глаза, густые волосы красивого каштанового цвета, за которые пришлось поплатиться россыпями веснушек. И Томас, и Элизабет явно старались свести на нет свой маленький недостаток притирками, но настырные пятнышки всё равно слабо проступали на щеках и носу. Теперь же умненькое личико леди Олдридж, обрамлённое мягкими каштановыми локонами, показалось Рэю более чем достойным внимания. При появлении Уинтеров в музыкальной комнате, Томас и Элизабет поднялись с изящного диванчика, обитого пурпурным бархатом. Несмотря на разочарование со стороны виконта и недовольство Рэя, прозвучавшие взаимные приветствия были самыми тёплыми. Лиззи глянула на брата и, получив его бессловесное одобрение, протянула Энжел букетик красных камелий. – Томас выбирал их специально для вас, леди Уинтер, – пропела она. Рэй едва сдержал усмешку. Значит, виконту хватило наглости передать Энжел любовное признание, но не достало смелости сделать это собственными руками? В том, что букетик был именно тайным пылким посланием лорд Уинтер даже не сомневался. Ну ещё бы, пять цветков – знак любви, а красные камелии означают что-то вроде: “О, Энжел, мысли о вас разжигают огонь в моей груди”. Сестра, конечно же, тоже не могла не догадаться. Она смущённо опустила ресницы, тепло и многословно поблагодарила Элизабет, отправив в адрес виконта Олдриджа лишь одно томное “спасибо”, которое тот самодовольно ухватил и улыбнулся. Передав камелии горничной, Энжел велела поставить букет в вазу немедля, прямо в музыкальной комнате. Слуги принесли чай и крошечные бисквиты, покрытые шоколадной глазурью. Леди Уинтер поднесла чашку к губам и вернула на блюдце. – Дорогой Томас, как замечательно, что вы нашли возможность посетить Уинтер касл, да ещё и в компании Лиззи. Ах, вам нужно почаще брать сестру с собой. Определённо, добрая компания – то, что нужно юной леди. Элизабет слегка покраснела и открыла было рот, чтобы поблагодарить Энжел за добрые слова, но виконт опередил её: – Она была так впечатлена вашей игрой, вы бы знали! С тех пор, как вы покинули наше имение, только и разговоров было, что о леди Энжел Уинтер и её таланте. – Ах, право, прекратите. Вы вгоняете меня в краску. – Оставь свою скромность, дорогая, – вмешался Рэй, – все мы знаем, что ты божественно играешь. Не далее, чем вчера, я в этом убедился в очередной раз. В Уинтер касле гостили Холлы с Беннеттами, и Энжел услаждала наш слух целый вечер. Она вошла в такой раж, играла, точно одержимая – но не демонами, конечно же, а самими ангелами – я даже испугался за её здоровье. И точно чувствовал… На финальном крещендо моя милая сестра вывихнула безымянный палец на правой руке. Настоящая трагедия для музыканта. Лорд Уинтер с бесконечным сочувствием посмотрел на Энжел. Та ответила ему расстроенным взглядом и с сожалением покачала головой. – Боюсь, так и есть. Мне жаль, виконт. – О, Энжел, но как же вы ходите без повязки? Ведь боль, должно быть, ужасная! – Именно так! – воскликнула леди Уинтер. – Вот, взгляните, палец чудовищно распух. Или мне только кажется? Лорд Олдридж нежно принял протянутую руку, осторожно огладил каждый пальчик. Энжел манерно ойкнула, когда виконт дотронулся до безымянного. Томас рассыпался в извинениях, но руку так и не выпустил, начав рассказывать о какой-то чудодейственной мази, снимающей боль, за которой он непременно пошлёт в имение батюшки, графа Олдриджа. Да, да, у них лучший семейный доктор в Англии, леди Энжел совершенно не о чем беспокоиться. Сестра слушала и благосклонно улыбалась, не делая никаких попыток высвободиться. Рэй предпочёл не смотреть на их сплетённые руки. Ещё не доставало показать, как его задела маленькая месть за некрасивую ложь про вывихнутый палец. Они с Энжел могли часами жалить друг друга, не подавая виду, изобретая всё более изощрённые хитрости и колкости. И, дьявол, какое же удовольствие от этого получали! Орудием для ответного удара лорд Уинтер избрал Лиззи. Он тепло улыбнулся девушке, отчего у той на порозовевших щеках ярче проступили веснушки, и произнёс самым бархатным голосом: – Мы столько говорим о талантах моей сестры и совсем забыли о том, что среди нас есть ещё одна прелестная леди. Элизабет, я уверен, что вы тоже весьма талантливы. Может, расскажете нам, в чём? Девушка вспыхнула ещё сильнее. – О, лорд Уинтер, вы переоцениваете мои благодетели. К тому же, разве могу я расхваливать сама себя? Я отнюдь не так талантлива, как ваша сестра. – Тогда, дорогая, – вмешался Томас, наконец, отпустив руку Энжел, – я тебя расхвалю. Лиззи пишет замечательные стихи, хоть и стесняется их декламировать. Право же, в поэзии она – настоящий талант. – Неужели? – протянул Рэй. – Моя леди, восхищение вами становится всё сильнее и скоро превысит все мыслимые пределы. Прошу, не стоит смущаться, для всех нас было бы большим счастьем услышать ваши стихи. Скажу больше, для моей сестры в этом будет особый интерес, ведь она тоже немного пишет. О, Энжел, ты ведь простишь, что я невольно выдал твой секрет? Но раз уж один брат похвалился своей сестрой, то и второй не мог остаться в стороне. Прочти и ты нам после Лиззи. – Боже, Рэй, может, прекратим этот спектакль? – спросила Энжел, изобразив на лице умиление вперемежку с сочувствием. – Прости, но я так больше не могу. Друзья, я должна вам кое о чём рассказать. Мой дорогой брат пишет сам, однако так стесняется сочинений, что каждый раз выдаёт их за мои, отдавая мне честь представлять его произведения публике. Полно, Рэй, сегодня мы в более чем тесном кругу друзей, не думаю, что тебя осудят или раскритикуют! Лорд Уинтер засиял довольством. О, конечно, сестра умудрилась подставить ему знатную подножку, но как она это сделала! В остроязычии Энжел была даже талантливее, чем в музицировании. Кто ещё мог обыграть лорда Уинтера? Только сестра – единственный достойный противник, который ему же, Рэю, и принадлежал. Восхищение Энжел на короткий миг затмило неловкость ситуации, в которую она его окунула. – Похоже, мне не выкрутиться? – Рэй слегка опустил глаза, точно одолеваемый смущением. – Если вы прочтёте первым, я тоже осмелюсь! – бойко пообещала Элизабет. – Теперь у меня точно нет выбора. Но, прошу вас, будьте снисходительны, я впервые читаю стихи от своего имени, можно сказать, обнажаю пред вами душу. Рэй говорил медленно, пытаясь одновременно вспомнить хоть одно стихотворение, принадлежащее перу менее известному, чем Байрона или Блейка. Наконец, в голову пришли пламенные строки, которые в записке передал Энжел очередной влюблённый в неё идиот. Вместе с сестрой они перечитывали их весь вечер, потешаясь над несчастным, ведь подаренный стих был бесхитростно украден у Уильяма Вордсворта. Так почему бы не украсть его вторично? – Позвольте, я прочту вам кое-что из старого. Глядя на вас, милая Лиззи, я не мог не вспомнить свою юношескую влюблённость. Разумеется, несчастную, как и все подобные влюблённости. Рэй поднялся и припустил во взгляд выражение романтичной грусти. “Ты все молчишь! Как быстро отцвела Твоя любовь, не выдержав дыханья Разлуки, растоптав воспоминанья, Отвергла долг и дар свой отняла. Но в горький плен мой разум ты взяла, Тебе служить - иного нет желанья! И хоть сожгла ты прошлое дотла, Душа, как нищий, просит подаянья. Ответь! - Пусть сердце, пылкое тогда, Когда мы страстным предавались негам, Пустым, холодным стало навсегда, - Гнездо в лесу, засыпанное снегом, В глухом лесу, где замер каждый звук. Ответь, молю, не дли жестоких мук!”* *Уильям Вордсворт «Ты все молчишь! Как быстро отцвела» С чувством декламируя стих, лорд Уинтер бросал короткие взгляды на леди Олдридж. Лиззи слушала его, подавшись вперёд и будто бы вбирая в память каждое слово. Сострадание и восхищение силой страсти, на которую способен мужчина, – гремучей смеси этих двух великих ингредиентов достаточно, чтобы ожечь юную девушку нечаянной влюблённостью. Энжел первой зааплодировала. К ней присоединились Олдриджи. После пышных похвал леди Уинтер с милейшей улыбкой обратилась к брату: – Рэй, милый, ты так громко читал стихотворение, что у меня разболелась голова. Боюсь показаться неблагодарным слушателем, но дерзну испросить позволения удалиться. – Ах, Энжел, не стоит! – заговорил Томас. – Раз уж так сложились обстоятельства, мы с Лиззи не смеем более испытывать гостеприимство Уинтеров. Правда же, милая сестрица? Олдриджи торопливо засобирались и, осыпав брата и сестру Уинтер благодарностями и исполненными тепла прощальными словами, уехали. Энжел села за рояль, подняла крышку и неровно сыграла какую-то совершенно неузнаваемую мелодию. – Так сложно с вывихнутым пальцем, братец, ты бы знал. – Я так тебе сочувствую, дорогая. Даже поцеловал бы его, чтобы стало легче, но твою руку слишком долго мял виконт Олдридж. – О, ты всё же заметил? Я-то думала, тебя не интересовало ничего, кроме поэтического дарования леди Элизабет. Любопытно, что бы она декламировала? Розы-морозы, завёрнутые в слёзы? – Ты несправедлива к маленькой Лиззи, – Рэй прошёлся по белоснежному ковру, застилавшему весь пол музыкальной комнаты, и опустился на скамью возле Энжел. Только в отличие от сестры, он расположился спиной к роялю. Их плечи едва ощутимо соприкоснулись. – Неужели тебе не даёт покоя, что другие леди тоже могут обладать талантами? Брось, им далеко до тебя, ни у одной не было возможности заниматься несколько столетий. – Нет, что ты, – насмешливо откликнулась девушка, – меня беспокоит иное: мой блестящий брат не в состоянии импровизировать и сочинить хоть что-то пригодное, он крадёт стихи, точно тот глупец, над которым мы потешались ночь напролёт. – Что же ты не сочинила сама, когда я предоставил тебе возможность сделать это первой? Мне кажется, я прекрасно нашёлся, Лиззи была в истинном восторге. – Быть может, – Энжел положила подбородок брату на плечо, слова её источали нежнейший яд, – я надеялась, что ты меня восхитишь. Но ты, похоже, способен восхищать только таких вот Лиззи. Может, из-за этого ты постоянно хочешь видеть их рядом с собой? – Должно быть, это происходит оттого, что они смотрят на меня с восторгом, а не с извечным подозрением? Даже мне иногда нужна ласка вместо очередной шпильки. – Я не могу дарить ласку, получая пренебрежение, – с печальным укором ответила сестра. – Мы ведь помирились. Договорились насчёт Сесиль. Но тут появляется Элизабет Олдридж. Не одна, так другая. Рэй, милый, ты ведь понимаешь, что я пригласила виконта, когда мы ссорились, и сейчас бы так не сделала ни за что. А значит, твой интерес к юной леди вызван лишь самой юной леди, а не желанием уколоть меня. Я не могу так больше. Я устала. Я чувствую себя безмерно несчастной. – Боже, Энжел, этот разговор начинался уже чёртову тысячу раз. Я больше не желаю его продолжать и силиться убедить тебя в чём-то. Всё равно действия моих слов хватает ровно на четверть часа. – Потому что слова так и остаются словами! – Энжел вскочила со скамьи, голос её звучал неестественно высоко из-за сдерживаемых слёз. – Ты всякий раз обманываешь меня! А мне никто, никто не нужен, только мы двое в этом мире! Она в пару шагов преодолела расстояние до этажерки, на которой стояли алые камелии Олдриджа, и, высоко подняв вазу над головой, грянула её о полочку, вложив нечеловеческую силу. Осколки впились в ладони Энжел и, окрашенные кровью, свалились на белый ворс ковра рядом с цветами. Леди Уинтер прижала израненные руки к груди и зарыдала, повторяя сквозь всхлипы: – Ненавижу тебя, ненавижу, Рэй Уинтер. Рэй безмолвно смотрел на неё. В пики их ссор Энжел нередко срывалась на крик и слёзы, но сейчас ему показалось, что сестра сошла с ума. Ранить себя… Он даже на секунду поверил, что когда-нибудь Энжел исполнит угрозу – умрёт, лишь бы привлечь внимание. Коря себя за то, что потакает безумию, Рэй вскочил с лавочки, ринулся к сестре и заключил её в объятия. Изрезанные в кровь руки оставили потёки на белом жилете. Через мгновение рядом с Энжел на колени упала появившаяся будто из ниоткуда Сесиль. Она принялась причитать своё: “Angela, Angela, ti amo”, – и целовать пальцы леди Уинтер. Та запрокинула голову и истерично расхохоталась сквозь слёзы. – Зато… Зато любит меня, – сестра всхлипывала, покачиваясь из стороны в сторону. – Зато твоя потаскушка и меня любит. – Прекрати, – осадил сестру Рэй и выпустил её из рук. Не нужно было и поддаваться, жалея. Ненасытная в своих капризах, Энжел дойдёт до любых ухищрений, стоит только всерьёз к ним отнестись. – Сесиль, иди поиграй, – ласково велел он девочке, сопроводив слова лёгким прикосновением к её шёлковым волосам. Та сгребла в подол испачканные кровью черепки и несколько камелий и спряталась с ними за большим креслом у окна. Судя по обрывкам реплик на итальянском, она, как и обычно, принялась играть в Энжел. – Прекрати, слышишь, – Рэй тряхнул сестру за плечи. – Да что с тобой такое?! – Стоило ей только появиться, как ты переменился! Как же я не замечала… Скажи, что это неправда! Нет, я уже ничему не поверю! Отпусти! – Энжел с силой рванулась из его рук, но высвободиться не смогла. – Иди, иди к ней! Пусть она заменит меня, раз меня мало, раз я надоела! Ненавижу вас обоих! – Ты так и будешь изводить меня, пока она здесь? Никогда не успокоишься? – прорычал Рэй. По упрямому, злому взгляду сестры он видел, что не успокоится. Ощущал это их общими, насмерть переплетёнными чувствами. Если не разрубить, они сгрызут, спалят друг друга. Рэй рванулся к креслу и выволок испуганную Сесиль. – Эта маленькая дрянь для меня ничто! – прошипел он приподнимая её за шиворот, будто демонстрировал сестре увечного котёнка, которого собирался без сожаления задавить. Энжел обнажила острые клыки в злой улыбке, отдающей безумием. – Лжёшь! – Болтаясь в хватке Рэя, девочка даже заплакать не отваживалась, только умоляюще смотрела в глаза леди Уинтер. Она не понимала этой новой игры. – Ты погрозишься и отпустишь её. Ещё горстку слов бросишь в воздух. – Ну уж нет, – Рэй яростно оскалился и с силой тряхнул Сесиль. Девочка чуть не вывалилась из платья. – Давай же, посмотри, как я к ней привязан! Он бросил девчонку на пол и нечеловечески мощным, быстрым рывком оказался над ней. Дёрнул Сесиль за плечи, голова её откинулась, и тут же, призванные стучащей под кожей кровью, клыки рванули плоть. Энжел вскрикнула, но не смогла сдвинуться с места. Бешеный пульс на шее девочки стал новым биением давно остановившегося сердца Рэя. Снежная комната захлебнулась в красном цвете. И голод, голод стал всем. Кожа юной итальянки лопнула, как истлевшая простынь от натяжения. Кровь наполнила рот. Её было много, слишком много. Она хлестала из разорванного горла. Рэй растерзал его, будто был обезумевшим зверем. Сесиль… Она потеряла имя в то мгновение, когда вампир вгрызся в неё, забыв об осторожности, чувствуя только злость и голод. Ещё, ещё… Наполнять себя её сладкой горячей жизнью. На бордовом платье, всегда прятавшем случайно пролитые алые капельки, несдерживаемые потоки крови легли новым узором. Белый ковёр, впитавший её, стал похож на громадного, смертельно раненого полярного медведя. Рэй пил. Вытягивал последние глотки из ослабшего, холодеющего тела. В последнем жадном приступе он облизал шею мёртвой девочки и поднял глаза на сестру. Кровь, измазавшая его губы и подбородок, напоминала жуткий намордник. – Нравится? – оскалившись спросил он. – Ты чудовище, – произнесла она с невероятным спокойствием. – Ты такая же. Мы оба такие. Он выпустил, наконец, из рук тело Сесиль, и оно беззвучно утонуло в пропитанном кровью ворсе ковра. Рэю было всё безразлично. И девочка, и, отчуждение, овладевшее сестрой. Энжел всё сделала сама, собственными губами произнесла слова, обернувшиеся смертью. Леди Уинтер сжала руки в кулаки. – Это ничего не меняет. Я не хочу смотреться в тебя, в зеркало. Я не хочу принадлежать зеркалу. Рэй молчал. Энжел сделала шаг. Первый, крошечный. Не к нему, но прочь. *** Лорд Уинтер вытер кровь рукавом, не думая о том, что красные следы с лица перекочевали на белоснежный хлопок рубашки. Раньше он себе никогда бы не позволил подобного. Почему Энжел имеет над ним такую власть? Власть крушить его непоколебимое спокойствие, власть вытрясать из души ярость и гнев, дремлющее чудовище. И сегодня Рэй выпустил это чудовище, ничем не сдерживаемое, на волю, а сестра не захотела его таким. Сбежала. Рэй запер музыкальную комнату изнутри и через тайный ход, связывающий её с большей частью помещений замка никому не ведомыми коридорами, прошёл в свои покои. Теперь, когда животный азарт от одуряющего запаха крови отступил, лорда Уинтера передёрнуло от воспоминания о разодранном теле итальянки. Он любил создавать, запечатлевать красоту, а не варварски её сокрушать. И хоть бы в этом был какой смысл. Но нет, для сестры и такого доказательства недостаточно! По звонку колокольчика в покои лорда Уинтера явился Патрик. – Позови ко мне Винченцо и Витале, – велел Рэй. Эти двое, братья, были ещё одним сувениром с Сицилии. Невысокие юноши с тёмными волосами и невыразительными лицами, которые невозможно было запомнить и описать, добивали четвертого из пяти разбойников, решивших поживиться за счёт случайных ночных путников, когда лорд Уинтер их нашёл. Незаменимые, изобретательные малые. Они могли не только тихо убить, но и ловко, без лишних вопросов спрятать тело. Малышка Сесиль была слишком славной, чтобы её среди ночи бросали в Темзу или закапывали в лесу, но после того, что сделал с ней Рэй, она потеряла любую возможность быть чинно похороненной на фамильном кладбище. И уж всяко её нельзя навсегда оставить на ковре музыкальной комнаты.Сможет ли Энжел ещё хоть раз зайти туда, не воскресив в памяти случившегося? Случившегося по её прихоти! Никакие сицилийские братья не способны изничтожить память. – Ах, да, – Рэй остановил Патрика, спешившего исполнить его поручение, – позже ночью вели навести порядок в музыкальной комнате. Леди Энжел сильно порезалась осколком разбитой вазы, и теперь весь ковёр безобразно перемазан кровью. И ещё, юная леди Сесиль отправилась к своим родителям и больше не вернётся, распорядись закрыть её покои.