Ангел из Зимнего замка

Кэб подскакивал на ухабах, каждая кочка будто наказывала Астрид за спланированную подлость. Перед тем, как отправиться в Вудчестер, особняк О'Брайенов, гадалка тщательно собрала предметы, которые, вероятно, помогут спасти ей жизнь, и теперь на сидении рядом с ней, сдавленные кожаными стенками саквояжа, глухо стукались друг о друга осиновые колышки, серебряные ножи и бутыли со святой водой. Самым скверным была погода: иссиня-серые тучи настолько плотно заполнили небо, что сейчас, в два часа дня, Астрид казалось, что наступил глубокий вечер. Отвратительно колючий дождь вперемежку со снегом то и дело пытался прорваться в неуютную кабину кэба, пропахшую табаком и пылью. Через несколько часов утомительной тряски экипаж остановился. – Приехали! – крикнул кэбмен. Астрид выбралась на дорогу, больше похожую на склизкую полоску холодной грязи, зябко оправила шаль, накинутую на голову. Чалму и дешёвые побрякушки гадалка оставила в съёмной комнате. Зачем производить впечатление на почти что мёртвого человека? – Кажется, вы ошиблись, – сказала Астрид. – Вудчестера я не вижу. – К особняку дойдёте вот по этой тропке, – кэбмен махнул налево. – А я ближе не подъеду. Пять лет назад сюда привозил вдову О'Брайен – так лошади чуть с ума не сошли. Астрид проглотила отказ и направилась по указанной тропе. – Эй, а деньги! – Заплачу, когда отвезёшь меня обратно в Лондон, – отрезала гадалка. – Жди. К тому времени, как Астрид добралась до широкой каменной лестницы, ведущей к парадному входу, она успела вымокнуть насквозь, а старые замшевые ботинки, и без того выглядевшие не самым лучшим образом, и вовсе превратились в два сплошных кома грязи. Гадалка робко топнула ногами, поскребла подошвами и боками ботинок о ступени – безуспешно. Глубоко вздохнув, Астрид нажала на кнопку звонка. Двери открыла круглолицая служанка с пухлыми руками. – Миссис О'Брайен ждёт вас, – с лёгким неудовольствием произнесла она и впустила гадалку в гостиную. Но прежде хозяйки дома посетительницу встретил другой человек. Со стены между широкими лестницами, уводящими на второй этаж, на Астрид взирал огромный портрет молодого джентльмена. Автор портрета мастерски запечатлел выражение безоблачного наивного счастья. Аккуратно причёсанные каштановые волосы, лучившиеся мягким светом глаза, едва заметно приподнятые уголки деликатно очерченных губ, даже оттенок шейного платка – все до одной детали отражали отблеск счастья. Навсегда покинувшего Вудчестер. – Это мой муж, мой Генри, – приблизившись к гостье, сказала Оливия О'Брайен. На вдове было всё то же простое тёмно-коричневое платье с небольшим кружевным воротничком, в котором она посетила вчера магический сеанс. Убранство дома отличалось точно такой же скромностью и лаконичностью, как и наряд хозяйки. Даже большие часы с маятником, стоявшие в углу, казалось, тикали робко и приглушённо, будто боялись показаться чересчур вызывающими. – Мы можем подняться в мой будуар, – продолжала меж тем миссис О'Брайен, – или для вашей работы нужно какое-то особое место? Простите, я совершенно ничего в этом не смыслю. – У меня создалось впечатление, – не двигаясь с места, произнесла Астрид, – что вы часто обращаетесь за услугами к людям с магическими способностями. Как они поступают обычно? Интересно, где здесь подвал? И сколько в доме слуг? Астрид беспомощно огляделась. Сейчас вся затея казалась более чем глупой. Но мысли отказаться от неё гадалка не допускала. Миссис О'Брайен приподняла брови, но более ничем не выказала своего удивления осведомлённостью гостьи. – Ах, все они были обычными шарлатанами. Я верила им, делала всё, что говорили эти мошенники, но никто так и не смог помочь мне найти Генри. Неужели я могла пустить их на порог моего дома? Вы первая, кто подарил мне настоящую надежду. Вообще-то Астрид думала, что Оливия встретит её в окружении пары-тройки подружек, которым будет страсть как интересно посмотреть на странную женщину. Вдова всегда давала знакомым лишний повод убедиться, что миссис О'Брайен в отчаянии, однако использует любую возможность хоть что-то узнать о муже. Прямо с ума сходит. Бедняжка. Всё, хватит оттягивать. – Мы можем остаться одни в комнате? – Астрид выразительно указала глазами на служанку, вертевшуюся в дверях. – Пройдёмте наверх? – пригласила её Оливия. – Я распоряжусь, чтобы нас никто не беспокоил. Астрид кивнула. – Попросите слуг остаться на кухне. Хотя бы на четверть часа. Поблизости не должно быть никого, кроме вас, иначе я не смогу сосредоточиться. – Конечно, конечно. Вдова О'Брайен подошла к горничной и что-то негромко ей приказала. Та недоверчиво поглядела из-за плеча госпожи на грязную промокшую гадалку, но кивнула с покорностью и удалилась на кухню. – Я так много слышала о вас, – заговорила Оливия, пока они с Астрид поднимались по лестнице. – Одна из моих близких подруг, миссис Энн Хипп, рассказывала, что вы помогли ей раскрыть неверность супруга. Я так и знала, что её Уильям бегает на сторону! После этого я сразу поняла, что нужно непременно к вам обратиться. – Да, да, я прекрасно помню эту историю. – Астрид не помнила. – Как трагично. Оказавшись в будуаре, гадалка осмотрелась. Миниатюра с изображением всё того же доброго счастливого джентльмена, демонстративно выставленная на туалетный столик тоненькая пачка писем, перевязанная шёлковой лентой... Как ей самой не тошно? Астрид села на диван рядом с Оливией, едва не касаясь её бедром, взяла руку молодой женщины в свои, прижав большие пальцы к особым точкам у основания ладони. – Расскажи мне о Генри, – успокаивающе попросила она. Миссис О'Брайен выдохнула и запрокинула голову, уставившись в потолок, будто собиралась увидеть там ещё одно изображение супруга, коими полнился особняк Вудчестер. – Смотрите мне в глаза, – сказала Астрид всё тем же ровным голосом и чуть нажала на ладонь Оливии. – Простите, – спохватилась та и перевела взгляд своих по-детски больших голубых глаз на гадалку. – Мой Генри был славным человеком. Порой, не слишком разговорчивым, но неизменно предупредительным, и всегда относился ко мне с большой добротой. У меня есть прядь его волос в медальоне, если нужно. Пока Оливия говорила, Астрид едва заметно повторяла её движения и позу – наклон головы, подрагивание рук. Главное – дыхание. Дыхание и тембр голоса. – Кажется, ты устала, – сказала гадалка, глядя в чуть расширившиеся зрачки вдовушки и коротко надавливая на основание ладони. – Переволновалась, должно быть, – медленно и вяло отозвалась миссис О'Брайен. Её глаза закрылись сами собой. Женщина попыталась снова распахнуть веки, но они оказались такими тяжёлыми, что поднять их не было никаких сил. А потом Оливия откинулась на спинку дивана, и её рот безвольно приоткрылся, как у крепко спящего человека. Астрид сняла с её запястья цепочку с двумя ключами. Странный браслет терялся в скромном кружеве. До чего удобный наряд. У каждого одежда таит какой-то обман. Гадалка тихо встала и вышла в коридор. Стоило притронуться к руке Оливии здесь, в особняке её мужа, как дорога в подвал чётко вырисовалась в голове. Гадалка подхватила в гостиной свой саквояж. Под лестницей, совсем рядом с кухней, была дверь. В подвал вела и вторая, с улицы. Но лучше пройти через дом. Здесь ему будет на кого отвлечься. Гадалка открыла дверь, зажгла одну из свеч, стоявших у входа в подвал, и двинулась вглубь. – Я освобожу тебя, – голос срывался, а пламя свечи плясало, как человек на виселице. – Позволь мне тебя освободить. В глубине подвала что-то сверкнуло. Астрид присмотрелась: серебряные прутья клетки и ярко-зелёные фонари глаз. Когда в круг света попал зверь, гадалка ужаснулась и съёжилась. Волк, некогда огромный и могучий, выглядел скелетом, обтянутым шкурой. На шее, там, где постоянно тёрла цепь, шерсти не осталось, на её месте виднелись бурые потёки и отвратительного вида гнойники. Зверь скалился, лёжа на брюхе, но серебряная клетка и цепь не давали вырваться из жалкого убежища, пахнущего прелой соломой и гниющими объедками. – Я освобожу вас, мистер О'Брайен, – пролепетала Астрид. – Позвольте помочь. Астрид потянулась к решётке. На самом деле, прутья были очень тонкими, скорее похожими на проволоку. Она бы разогнула их без труда. Если бы не боялась остаться без пальцев, только дотронувшись до клетки. Волк зарычал, сбивчиво и глухо, зло поднял глаза на женщину, окружённую светом свечи. Астрид налегла на прутья. Кажется, эту клетку даже не думали открывать – замка не было. Один за другим серебряные стерженьки расходились в сторону, пока не образовался проход, через который женщина могла бы протиснуться внутрь. – Генри, послушайте. Вы сами не снимете цепочку. Вам нужна помощь. Не представляю, как сложно сдержаться после всего, что вы испытали, но только так вы обретёте свободу. Прошу, проявите стойкость. Позвольте помочь. Вы же... Вы же Генри? Генри О'Брайен? Астрид огляделась по сторонам. Если волк останется волком, если ничего не ответит, придётся убить его. На всякий случай в саквояже лежало и масло для ламп... Но ждать, пока волк сгорит, пока его сокровище остынет, чтобы Астрид его забрала... Проклятье, сколько времени горит один вампир?! Может статься, так долго, что вся прислуга сбежится. Да и транс Оливии продлится далеко не бесконечно. Конечно, есть ещё серебряные кинжалы, но даже с ослабленным зверем гадалка не хотела бы вступать в борьбу. Чего-чего, а драться она совершенно не умела. Куда лучше было бы иметь одного благородного вампира в долгу. А Генри был существом с определёнными принципами. Так сказали карты. Ну же! – Это же вы, правда? Может, он и хотел что-то сказать, но из пасти рвались только хриплые лающие звуки. Однако волк перестал скалиться и рычать, он неподвижно замер, ожидая, что сделает Астрид. Она выхватила из саквояжа серебряный кинжал. – Я не причиню вам вреда. Если вы не попытаетесь напасть. Гадалка осторожно протиснулась внутрь клетки. Тяжёлый запах валил с ног. Астрид посветила туда, где шею волка обвивала тонкая серебристая цепь. Никаких замков, ничего. Как они сделали это чудо? Женщина прошла к дальней стене. Конец цепи был пристёгнут к кольцу, вмурованному в стену. Вторым ключом с браслета Оливии гадалка отомкнула замок, скреплявший звенья. – Теперь главное. Освободим вас. Прикосновение к волку вызвало настоящую волну отвращения. Астрид никак этого не показала. Она повернула вверх место, где цепь соединялась в петлю, стягивавшую шею зверя. Астрид провела по спайке остриём серебряного кинжала. Цепь упала к ногам гадалки. Астрид выставила кинжал перед собой ровно в тот момент, когда волчьи челюсти сомкнулись на предплечье левой руки. Женщина вскрикнула и полоснула зверя по морде. *** Зубы расцепились, сохранив лишь тень сладостного вкуса. Всё заглушила боль. Ненавистное серебро ужалило, обожгло, заставив волка отшатнуться и с отчаянным скулежом повалиться на сырой пол клетки. Но голод был сильнее боли. С трудом волк поднялся на лапы, но оказалось, что это усилие он приложил напрасно. Женщина уже схватила цепь и неслась прочь из подвала. Генри пошатнулся. Вместе с цепью будто бы исчезли и остатки сил, которые он хранил в себе все десять лет заключения. Даже шаг казался подобным подвигу. И уж тем более ему не догнать сбежавшую незнакомку. Но ещё оставалась Оливия... Волк облизал кровь своей спасительницы, оставшуюся на кончиках клыков. Столько лет он держался за свою человечность лишь для того, чтобы при первой же возможности наброситься на жертву, как неисправимо дикий зверь. Нет, даже звери иногда выказывают благодарность. Быть может, дело в том, что Генри и не был никогда человеком? Лишь подобием, умеющим улыбаться и вести светские беседы, способным подать руку, облачённую в белую шёлковую перчатку, но внутри пустым, холодным и вечно жаждущим пожрать ближнего своего? И всё же как он мечтал снова оказаться в привычном теле-подделке, заставлявшем других людей называть его мистер О’Брайен! Сейчас он хотел этого больше, чем крови. Дьявольская цепь не просто лишала сил и удерживала его на месте все эти десять лет, она не позволяла сменить облик с волчьего на человеческий. Теперь цепи нет, ничто не мешает… Генри вытянул вперёд звериные лапы и в непроницаемой темноте, в которую погрузился подвал после бегства женщины, ночные волчьи глаза разглядели, как округляются когти и удлиняются пальцы. Его тело дёрнулось, исказилось, меняя пропорции, оно выгибалось и выворачивалось под такими углами, что, казалось, боль должна быть нечеловеческой. Но Генри не был оборотнем, которых ломало до истошного воя, для вампиров превращение было быстрым и едва ли ощутимым. Всё кончилось, он лежал на полу, небрежно прикрытый замызганными лохмотьями, некогда бывшими его рубашкой и брюками. В этом теле, измождённом, высохшем до костей, оказалось ещё меньше сил, чем в зверином. Генри смог только ползти, но он чувствовал торжество. Он был человеком! Казалось, что сама жизнь сейчас ворвётся в него вместе со вздохом. Не ворвалась. Да и вздоха не последовало. Зачем вампиру дышать? Сердце мистера О’Брайена тоже по-прежнему хранило молчание, ждало, когда чужая кровь вольётся в тело и, точно масло в лампе, позволит ему снова гореть жизнью. Генри пополз к решётке, заранее зная, что там ждёт боль похуже смерти. Серебряные прутья торчали из пола, как клыки, готовые рвать и терзать. Но лучше быть перемолотым этой адской пастью, чем валяться среди сырости и вони, ожидая подачки от Оливии. Чем ближе маячили прутья, тем тяжелее было переставлять руки и подтягивать за собой ноги. Казалось, от решётки исходило слепящее серебряное сияние, которое было самой болью, маленьким испепеляющим солнцем. Генри старался разглядеть в этом убийственном сгустке тёмное пятно – щель, сквозь которую пробралась в камеру женщина. Какой же она была узкой, какой далёкой! Прибиваемый к полу мучительной близостью серебра, Генри двинулся к отогнутым прутьям. Протиснуться в зазор, не коснувшись решётки, казалось невозможным. О’Брайен зажмурился, приготовившись к взрыву боли, будто собирался сунуть голову в растопленную печь. Лучше бы это была печь. Серебряные прутья опалили бока, Генри едва не потерял сознание. Он прокусил нижнюю губу и даже не ощутил этого, так жгло прикосновение металла. Вытащить ноги было уже за пределами возможного. Но боль заставила двигаться, перемалывая саму плоть в новые силы, чтобы ползти прочь от нависающей стены серебра. Генри добрался до ряда пустых бочек у стены и испытал облегчение, граничившее со счастьем. Он свободен! Зацепившись за стальной обод бочки, мужчина постарался подтянуться на руках. Если ему и предстоит умереть тут, то хотя бы в вертикальном положении, а не распластавшимся по полу, как униженный пёс. Пустая бочка не выдержала веса его тела и повалилась, увлекая за собой соседние. Грохот оглушил Генри, и он рухнул спиной на каменные плиты, не в силах больше подняться. Придётся сдохнуть псом. Но хотя бы не на цепи… Лёжа в темноте, мужчина слушал тишину, думая о том, сможет ли он различить ту границу, за которой тишина становится небытием. И вдруг до него донеслись звуки торопливых шагов и открывающейся двери. Генри услышал даже, как захрустел язычок пламени, охвативший пропитанный воском фитиль свечи. Тёплый круг света пополз по каменному полу, и в тот момент, когда его жёлтый край коснулся головы смотрящего в потолок Генри, раздался приглушённый женский вскрик. Служанка, в которой О’Брайен узнал свою экономку Джейн Брукс, едва не выронила свечу. Пятно света заколебалось, а потом приблизилось. – О господи… – зашептала женщина. – Мистер О’Брайен? Мистер О’Брайен, неужели это вы? Тот приоткрыл рот и прохрипел что-то неразборчивое, но утвердительное. – Я позову миссис… – Нет! – отчаянно прокаркал Генри. – Помо... – Конечно, какая я глупая, – экономка заметалась, но потом, наконец, сообразила поставить свечу на пол и упала на колени возле мистера О’Брайена. – Кто же это так с вами… Продолжая бессмысленно кудахтать, женщина приподняла голову своего господина. Одна её рука удерживала его затылок, а запястье второй оказалось почти у самого рта Генри. Он мог поклясться, что слышит её пульс. Кровь будто сама просилась на свободу, звала своего спасителя. Ей тесно в клетке вен. – Что вы… Джейн Брукс не успела закончить. Зубы мистера О’Брайена прорвали кожу на её запястье, и экономка застыла, загипнотизированная прикосновением вампира, будто через его клыки в тело влился парализующий яд. Какая восхитительная была у неё кровь! Какая горячая, полная жизни! Генри не помнил ничего лучше. Он вытягивал кровь из запястья, и ему показалось, что это слишком медленно. Тогда Генри схватил женщину за шею и, притянув к себе, вгрызся в горло. Вот так! Горячая жидкость питала его, он чувствовал, как болезненно обвисшая кожа натягивается на набухающих мышцах, точно стенки аэростата, накачанного водородом. В тело вернулась сила. Генри отбросил иссушенную экономку, послужившую своему господину так, как она и представить не могла, устраиваясь в особняк Вудчестер, и рывком поднялся на ноги. Он всё ещё чувствовал голос неотступной жажды, но то уже был не прежний отчаянный крик, но вкрадчивый шёпот. Наслаждаясь каждым шагом, Генри вышел из подвала. Его умение держать себя, его прямая спина и высоко вскинутый подбородок могли бы искупить отсутствие дорогого костюма, вместо которого на плечах болтались ошмётки рубашки, но въевшаяся в ладони грязь и нечёсаные волосы убивали всяческое сходство бывшего пленника с благородным мистером О’Брайеном, хозяином особняка Вудчестер. С кухни, напротив которой оказался Генри, доносились негромкие разговоры. – Пойду проверю, чего там копается Джейн, – Услышал он, а следом заметил, как приоткрывается дверь. Служанка, стоявшая на пороге, остолбенела. Генри её не знал, должно быть новенькая. Но и эта девушка видела заполонившие дом портреты, а потому сильно побледнела, сравнявшись цветом кожи с самим мистером О’Брайеном. Испуг её не длился долго – Генри метнулся к служанке и одним движением свернул ей шею. Та же участь постигла и остальную прислугу, зачем-то собравшуюся на кухне. Только молодой повар, за грохотом посуды не различивший звуков падающих на пол тел, ещё оставался в живых. С той же стремительностью, с которой топор гильотины срывается на шею осуждённого, Генри настиг повара и испил его крови без горьковатого привкуса ужаса, который обычно наполнял жилы тех, кто успевал увидеть нападающего вампира. Теперь он был сыт. Теперь он мог встретиться с Оливией. На мгновение Генри захотелось найти свои прежние вещи: надеть белую сорочку, клетчатые брюки и жилет, повязать на шею платок и явиться к жене так, будто не прошло тех десяти лет. Но это было глупостью гордого мальчишки. Пусть лучше увидит, во что она его превратила. Найти Оливию оказалось просто. Она сидела на диване в своём будуаре, обмахиваясь коричневым, в тон платью, веером, будто испытывала дурноту. Но по-настоящему дурно ей стало, когда в комнату вошёл мистер О’Брайен. Он остановился у двери и сложил руки на груди, глядя на жену неподвижными глазами. Губы той задрожали, а веер в её руках затрепыхался, точно живой. – Ты… – пролепетала Оливия, а потом с неожиданной прытью кинулась к окну и раздёрнула плотные тяжёлые гардины. В окно не заглянуло спасительное солнце. Спелёнатое в чёрные тучи, оно не смогло подарить миссис О’Брайен ни капельки светлой надежды. Женщина так и осталась стоять, удерживая в руках бордовый бархат портьер. Оливия прикрылась ей, будто та могла защитить от ярости вампира. Но Генри не бросился на жену, лицо его хранило неестественное спокойствие и даже оттенок грусти. – Зачем ты сделала это со мной? – задал он, наконец, вопрос, который истязал его прошедшие годы едва ли не больше, чем голод и привязь. Жену он любил. Так, как только мог любить лишённый жизни человек. И пусть он знал, что юная мисс Ломан, сестра его лучшего друга, будет вынуждена состариться, пока он продолжит дразнить её неугасимой молодостью, Генри не раздумывая предложил ей руку и сердце. Даже у вампира могут быть привязанности. А Оливия казалась ангелом. Настоящим солнцем, взглянуть на которое мистер О‘Брайен не мог уже полторы сотни лет. И этот ангел, это солнце заставило его сидеть на цепи в подвале. – Зачем? – повторил он, глядя на парализованную страхом жену. Казалось, она просто не способна соображать, а тем более говорить. Но вдруг её губы искривились, а лицо стало почти некрасивым. Таким Генри его никогда не видел. – Ты – мерзкое животное, – выплюнула миссис О’Брайен, впервые проявившая искренность со своим супругом, – место которому на цепи! – Я был добр к тебе, – не теряя самообладания ответил Генри и, хотя это было непросто, пока в голове стучало воспоминание о пытке, устроенной для него женой, произнёс: – Я любил тебя. – А я тебя – никогда! Ты был мне противен с дня нашей свадьбы. Ненавижу тебя, ублюдок! И ненавидела каждый раз, когда ты ко мне прикасался. С крика она перешла на слёзы, а Генри прикрыл глаза. Его брак был не просто коротким, но ещё и не таким счастливым, как он считал. Память даже об этой малости Оливия только что забрала. О’Брайен неуловимым движением, на которое способен только вампир, сократил расстояние между ними и вцепился пальцами в подбородок жены. – За что? – прорычал он, сдавливая челюсть Оливии, видя, как ей больно. – Ты всё равно меня убьёшь, – с трудом проговорила она. – Убьёшь, как его. Рука Генри спустилась на шею и с силой сжалась. – Как кого? – требовательно спросил мужчина. Миссис О’Брайен молчала, только выкатившиеся из орбит глаза смотрели с ужасом на чудовище, бывшее её мужем. За мгновение до смерти, вместо последней попытки сделать вдох, она прохрипела: – Альфреда…