Ангел из Зимнего замка

Гордон Кэмпбэлл спускался по лестнице медленно, тяжело опираясь на резные перила из белого дуба. На нижней ступени он остановился, не отрывая глаз от Генри. Именно так смотрят на человека, на чью могилу накануне бросили горсть земли, а теперь видят перед собой живым. О’Брайен понял этот взгляд. Ещё десять минут назад он отказывался думать о том, что старый друг мог отдать его охотникам. Признание Энжел на вечере у Олшерви поблёскивало спасительным крючком, за который Генри хватался, не допуская мыслей о предательстве Гордона. Конечно, кто-то узнал, кто-то шепнул кому надо, проследил. Разве друг мог? А разве могла жена?.. Генри рванулся к лестнице, припечатал Кэмпбэлла к чистеньким нежно-голубым обоям, придавив предплечьем тощую шею. Другой рукой он упёрся в стену, бессильно царапая шелковистую ткань. – Ты, всё ты, – прошипел сквозь зубы, приблизив лицо к лицу бывшего друга, чтобы рассмотреть, есть ли в нём что-то кроме бледности и страха. Сожаление? Раскаяние? – За что? Кэмпбэлл не отвечал. Его пухлые, обычно улыбчивые губы сжались до каменной твёрдости. Он не раскрыл рта, хотя рука Генри, давящая на кадык, едва давала дышать. – Ну же, – потребовал О’Брайен, – скажи, скажи то же, что сказала она. – Тварь, – просипел Гордон. – Жрущая людей, богопротивная тварь. – Хорошо, пусть будет так. Генри сказал это уже без злости. Спокойным тоном, будто желал собеседнику приятного аппетита за ланчем. И раздавил его горло. Он не хотел убивать. Даже в тот момент, когда понял, кто виноват в облаве. Но нужно же соответствовать, раз тебя считают тварью, зверем. Какая теперь разница? Не осталось больше тех, ради кого стоило бы лелеять свою человечность. Даже Энжел, даже она любит волка. Тело Кэмпбэлла осело на ступени. Он был худым и высоким, его друг, теперь он сложился, как траурная чёрная лента, и Генри перешагнул через него, чтобы стать не только тварью и убийцей, но ещё и вором. Человеку в заскорузлой одежде деревенского нищего никто не выдаст содержимое банковской ячейки. Пока О’Брайен неторопливо переодевался в отлично скроенный тёмно-серый сюртучный костюм Кэмпбэлла, который был ему слегка маловат, снизу раздался крик служанки. Должно быть, нашла тело. Всё так же неспешно Генри поправил стоячий воротничок белой рубашки и спустился вниз. Горничная рыдала над телом хозяина, не догадавшись убежать. Напрасно. Перед уходом Генри заглянул в комнату миссис Кэмпбэлл. Женщина, спешившая к двери на крик прислуги, остановилась. Взглянула в лицо О'Брайена – холодное, нечеловеческое – и упала без чувств. Пришлось убить и её. Им с Энжел нужно время, чтобы уехать из Шотландии. Неузнанными. Миссис Кэмпбэлл казалась выше и крупнее леди Уинтер, зато её платья были из шёлка и бархата и не натирали кожу, как те грубые лохмотья, что удалось добыть после пожара. Генри забрал несколько из тех нарядов, что первыми ему подвернулись, упаковал в дорожную сумку. Ещё никогда за сто с лишним лет не-жизни он не чувствовал себя настолько мёртвым. Умелым механизмом, управляемым расчётливым разумом. Таким Генри пришёл в банк перед самым закрытием. Таким забрал деньги, не испытав радости, что больше не придётся оставаться в пахнущей потом и сыростью ночлежке. И только перед самой дверью комнаты рука, лёгшая на ручку, дрогнула. Генри зашёл, едва переставляя ноги, будто последние шаги забрали все силы. Бросил сумку к стене, туда же закинул пальто Кэмпбэлла с воротником из бобрового меха, а сам привалился спиной к двери, закрывая её весом собственного тела. – Утешь меня, Энжел. Пожалуйста. Леди Уинтер вскочила с кровати, но не подошла. – Что случилось? – Это всё Гордон. Нас едва не сожгли из-за того, что друг решил меня предать. Я убил его, Энжел. – Генри поднял глаза на девушку. – И мне больше некому верить кроме тебя. – А мне кому верить? – леди Уинтер начала мелко дрожать, сначала лишь её голова, потом и всё тело. – Я не упрекала тебя ни в чём. Ты сказал, что нужно только добраться до Глазго, и всё будет хорошо. Я молчала. Я не роптала даже в мыслях, пока ждала тебя, сходя с ума от неизвестности, страха, голода. Я знала, ты придёшь, и всё будет хорошо, этот кошмар закончится! Потому что я не сильная, Генри! Я не могу больше ходить в этом отвратительном платье, сидеть на этой отвратительной постели и бояться за свою жизнь! Я хочу, чтобы ты сказал, что всё хорошо, пришёл и увёл меня отсюда! А ты приходишь и говоришь, что оказался доверчивым идиотом, что исправил ошибку, из-за которой не только сам подвергся смертельной опасности, но и меня чуть не убил, и говоришь всё это с лицом побитой собаки! Утешение? – Энжел, наконец, подошла, ударила О'Брайена по щеке наотмашь. – Вот твоё утешение! Или нужно раздвинуть ноги?! Потому что иного у меня нет! У меня ничего нет, слышишь, ты?! Она резко развернулась, села на кровать и зарыдала в голос, закрывая лицо руками. Хорошо, что Энжел его ударила. Слова хлестали самую душу, такие глубины, которые не заслонить ни разумом, ни волей. Будто всей его сути нанесли тысячу саднящих порезов и щедро сбрызнули лимонным соком. Но она ударила, и теперь горела лишь щека. – Не сейчас, Энжел, не сейчас, – произнёс он почти неслышно. Не для неё. Выражение лица Генри переменилось на бесстрастное, непроницаемое. Он оторвался от двери, в которую, казалось, врос спиной, поднял с пола дорожную сумку и перенёс её к ногам Энжел. Заговорил обманчиво спокойным голосом: – Я принёс одежду. Дурная замена, но в этом не стыдно доехать до Англии. Одевайся, мы уезжаем отсюда. Энжел продолжила плакать, казалось, она не только не услышала сказанного, но и попросту уже не может успокоиться. Плечи её дёргались всё сильнее при каждом всхлипе. Генри присел на корточки, раскрыл сумку и потянул за подол лежавшее сверху кремовое платье. Оно так резко и тяжело пахло орхидеями и корицей, что казалось, запах липнет к пальцам. Ещё и помялось, должно быть, Генри никогда в жизни не паковал женские наряды, да и случай был неподходящим для чрезмерной аккуратности. Платье легло на кровать рядом с Энжел, а рука мужчины опустилась на её плечо. Чуть сжала. То ли настойчиво, то ли ободряюще. – Надень. Девушка вновь никак не отреагировала, только согнулась, едва не уткнувшись лицом в колени. – Энжел. Генри прикрыл глаза, будто зрение мешало, растрачивало и без того почти иссякшие силы. Вновь открыл веки и погладил Энжел по голове. Он удивился, каким непростым может быть этот жест, такой приятный и желанный в другое время. Почему именно сейчас? Когда его собственная воля изменила, когда нужен был мир, капля ласки, сочувствие, она ударила. Он ведь может быть сильным, не только за себя, за них двоих, но не сейчас. Не сейчас. Генри заставил руку скользнуть по рассыпавшимся по спине волосам. Энжел резко встала и, продолжая плакать, будто не замечая ни Генри, ни комнаты – ничего, кроме собственных слёз, стала снимать прежнее платье и натягивать новое, путаясь пальцами в складках ткани, рукавах, сшитых не для неё, юбках, слишком длинных, предназначенных для другой женщины. Попыталась затянуть шнурки корсета, но руки дрожали, не желая выполнять работу, обычно предоставленную камеристке. Не закончив туалета, леди Уинтер рухнула обратно на постель. Генри наблюдал за Энжел, гадая, чего она хочет, чего от него ждёт. Но спросил совсем другое: – Ты хочешь уехать отсюда? Она ничего не ответила. – Поднимись, я помогу с платьем. Энжел стенала и всхлипывала ещё с минуту, с каждым разом всё тише и тише. Затем она села в кровати, с заплаканным лицом, с безвольно опущенными плечами. Глаз она не открывала. Поднявшись, Генри поставил одно колено на кровать и взялся за шнурки корсета. Энжел сидела боком, ему пришлось развернуть её корпус к себе, чтобы затянуть. Платье так и не село по фигуре, хоть это и не бросалось в глаза. Ночью и вовсе никто не должен заметить. Когда Генри закончил, он встал с кровати и, возвышаясь над Энжел, тронул её подбородок. – Посмотри на меня. Девушка обратила к нему лицо с закрытыми глазами. Оно выглядело усталым, полным горечи и словно посеревшим. – Ты не смотришь. Её веки затрепетали, чуть приоткрыв радужку, взгляд остановился в районе груди Генри. – Нет, – он надавил пальцем на подбородок чуть сильнее. Энжел вздрогнула, распахнула глаза, встречаясь со взглядом О'Брайена. Генри смотрел на неё долго и внимательно, надеясь, что она не заглянет в глубину его зрачков, не увидит там боли и обиды. В её же глазах он нашёл несчастную девочку, умоляющую о чём-то. О чём? Генри, наверное, знал, но никак не мог исполнить просьбы. А может, и вовсе ошибался в своей догадке. – Энжел, ты можешь сейчас пойти со мной? Мы заберём вещи, возьмём кэб, отправимся на вокзал и уедем. У нас есть деньги, никто нас не преследует. Всё хорошо. Хорошо, Энжел. Он мягко очертил большим пальцем её подбородок. Энжел, сделавшая больно словами Энжел, стала ранимой, маленькой, отчаянно ждущей тепла. Он не мог отказать ей том, в чём ему отказала она. Генри погладил её по щеке, завёл руку под волосы и, удерживая за затылок, прижал девушку к себе. Энжел вцепилась в отвороты его сюртука, уткнулась лбом в грудь. – Хорошо, я пойду. Генри не стал торопить. Он ласково прочёсывал пальцами её волосы, невзначай касаясь то спины, то головы. – Всё хорошо, – повторил то ли для неё, то ли, скорее, для себя. Энжел, наконец, разжала пальцы и медленно, как только что проснувшийся человек, надела кожаные ботильоны. Она ничего не сказала о том, что Генри вновь забыл чулки. Спрятала волосы под пальто, накинула на голову тёплый платок. – Вот умница, – похвалил Генри мягко, будто обращался к ребёнку. – Иди ко мне, я тебя обниму. Энжел качнулась в его сторону мгновенно, будто только этих слов и ждала. Обхватила талию О’Брайена и принялась было снова всхлипывать, но тут же перестала. Взглянула ему в лицо, кусая губы, чтобы сдержаться. – Энжел, я очень тебя люблю. Так, как и не думал, что способен, – заговорил он, крепко прижимая её к себе. – Но я тоже живой. Иногда я не могу… Как сегодня. Мне было очень важно знать, что ты со мной, иначе всё теряет смысл. Ты ведь со мной, Энжел? – Да. Поедем? Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! – Поедем, конечно поедем. Генри выпустил её, накинул на плечи пальто и подхватил изрядно полегчавшую сумку. На улице Энжел жалась к его руке, пряча лицо, когда рядом проходил человек, вздрагивая от громыхания колёс по дороге, ржания лошадей, хлопания дверей. Перед тем, как удалось остановить кэб, на них уже начали оборачиваться. *** Шумный суетливый вокзал, казалось, и вовсе свёл леди Уинтер с ума. Она постоянно тёрла щёки, незаметно щипала себя за руку и время от времени сжимала локоть Генри с такой силой, что оставалось только дивиться тому, как ткань пальто не расползлась. – Куда мы едем? – спросила девушка, когда Генри взял билеты. – Поезд скоро? Я хочу в вагон. – В Саутгемптон. Должны успеть доехать до утра, если не будет задержек в пути. Можем прямо сейчас сесть в поезд, хочешь? Он уже стоит на платформе, но отправление только через полчаса Энжел кивнула, и Генри повёл её к железнодорожному пути. Пока он показывал проводнику билеты, леди Уинтер, висевшая на его локте с момента выхода за порог ночлежки, ослабила хватку, а потом и вовсе отпустила О’Брайена. Она сделала шаг вправо, глядя на светловолосого молодого человека, ждавшего очереди на посадку в соседний вагон. Тот, будто загипнотизированный её взглядом, двинулся навстречу. – Энжел? – Генри, закончив с билетами, коснулся её плеча. – Идём. Она резко, раздражённо обернулась. Юноша тут же смутился и сделал вид, что просто прогуливается по платформе. – Я так голодна, – шепнула леди Уинтер. – Я готова была растерзать его прямо здесь. – Позже, милая, – так же тихо ответил О’Брайен. – Пойдём в вагон. Энжел последовала за ним с закрытыми глазами и не произнесла ни слова до тех пор, пока поезд не тронулся. Тогда она наконец отбросила шаль, не скрывая более волос, для которых О’Брайен не захватил шпилек, скинула ботильоны и забралась с ногами на мягкое сиденье. Вновь потёрла ладонями щёки а затем, неожиданно и резко, привлекла Генри, устраивая его голову на своём плече, поцеловала в лоб. – Что там случилось? – робко спросила она. – Ты правда хочешь?.. – с надеждой, которую не удалось скрыть, Генри поднял на неё глаза. – Мне и без того непросто, – с печальной нежностью сказала Энжел. – Не усложняй ещё больше. Расскажи. – На самом деле, я уже почти всё рассказал тебе, когда вернулся. Гордон удивился и испугался, увидев меня. Я всё понял, а он не отрицал. Пришлось убить его и всех в доме, чтобы нас больше не преследовали. Вот и вся история… Наверное, пора привыкнуть к тому, что я не человек и от отношений с людьми ничего хорошего не будет. – Пора. Это правда. Нужно было понять это прежде, чем искать бессмертия. А ты жил в иллюзиях полтора века… Мне так жаль, Генри. Так тяжело видеть правду за тающим обликом мечты… – Энжел начала гладить большим пальцем его висок, едва касаясь. – В нашей жизни нет места солнечному свету, друзьям и людям. Солнце убивает, друзья разочаровывают, люди – умирают, даже если не начинают завидовать нашей природе. Всё, что остаётся – одиночество и скука, и целая вечность, чтобы их прочувствовать. Вампирами могут стать сотни, тысячи людей, думая, что не умрут никогда, но они лишь обрекают себя на страдания. Быть вампиром и жить могут единицы. Пойми это, милый, хороший Генри, иначе жить не сможешь и ты. А я хочу, чтобы ты жил. – Я буду, – сказал он, подавшись к ласке её руки. – Но мне не хочется думать, что наша жизнь – только скука и одиночество, иначе зачем она? Я выбирал вечность и возможности. Вот они, в каждом слове, каждом движении. Мы едем в Америку, вместе. Это уже не скучно и не одиноко, разве нет? – Я спрашивала у тебя как-то раз о неутолимой страсти. Ты тогда будто бы не понял сути вопроса и его важности. Нужно найти такую. Понимаешь? Сейчас я голодна, и хочу жить, чтобы утолить голод. Это не только мучение, но и стремление. Однако порой я перестаю нуждаться хоть в чём-то. Дни, люди в них, их действия кажутся кругом, пройденным миллион раз и не доставляющим ни капли удовольствия. Я довожу себя до исступления голодом или игрой на рояле, чтобы ощутить хоть что-то. Мне страшно представить, во что превратилась бы жизнь, если бы в ней был ещё и демон одиночества. – Неужели в жизни так мало радостей? Тем более в твоей, ведь тебе доступно куда больше, чем другим. Заскучать можно и за обычную человеческую жизнь, если не знать, что с ней делать. – Именно! – воскликнула Энжел и торжествующе, звонко чмокнула Генри в лоб. – Поэтому непременно нужно знать. И тебе, и мне теперь, похоже, тоже. И дорожить каждой радостью, их очень мало. Я уже устала твердить тебе об этом. Почему ты не слушаешь, пока сам не наступишь на грабли, противный О’Брайен, радость моя дражайшая? Энжел рассмеялась, обняла Генри крепче и наградила его макушку целым ворохом поцелуев. – Я уже сказал тебе о новой цели моей жизни, – он поднял голову с её плеча и с теплом, непонятно откуда бравшимся в его неживом теле, посмотрел в глаза Энжел. – Я не передумаю. Мне хочется жить для тебя. – А если меня не будет? – мягко спросила она. – Я не хочу о таком думать, не заставляй меня. – А как на тебя реагируют собаки? – без паузы, нужной на размышления о смене темы, спросила Энжел. – Ну, когда ты волк. – Как на волка… наверное. Мне кажется, они нас и так не любят, чувствуют. Знаешь, у меня был волк. – Правда? – оживилась Энжел. – Я думала, что было бы здорово завести целую свору собак, чтобы ты был их вожаком и иногда порыкивал, сидя за обеденным столом, если они клянчат кусочек колбасы… Ах, да, мы не будем сидеть за обеденным столом… Неважно. Волки были бы гораздо более… м-м-м… эксклюзивной и необычной альтернативой. – Мы же не будем жить в лесу! За кого нас примут, со стаей-то волков? – Генри засмеялся. – Давай начнём с собак. – А если всё же со мной что-то случится? – Почему ты спрашиваешь? Не хочешь ехать? – Ты же видел, я могу вспыхнуть, как сухая травинка. Я и сама уже забыла, каково это, брат всегда оберегал. Так что, если?.. – Энжел, не надо. Правда, не надо, – Генри обнял её за плечи, коснулся губами волос. – Я не хочу говорить, что брошусь под солнце и сгорю следом. Это просто слова. Что бы я ни сказал сейчас, оно не будет иметь ничего общего с тем, что со мной станет, если я допущу, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Энжел помолчала, неуютно ёрзая в его объятиях. – Нужно отдохнуть, – наконец сказала она. – И десять новых платьев. И миллион пар чулок. – Обязательно. Это платье пахнет не тобой. И… – он сцепил руки вокруг неё. – Ты ей распоряжаешься – моей жизнью. Никогда не спрашивай, как я буду без тебя. – Извини, конечно, что в очередной раз порчу твою напыщенную речь, но не могу не спросить: ты знаешь, что невероятно любишь патетику? Я бы даже сказала, злоупотребляешь ей, но, конечно, не скажу, вдруг это тебя заденет. Нет, нет. – Ты очень злая, Энжел. Очень. И как меня только угораздило тебя полюбить? – И только что отдать в распоряжение собственную жизнь, всю без остатка, злой-злой Энжел? – Именно. Больше никогда такой глупости не сделаю, – Генри расплёл пальцы, оставив лишь одну руку обнимать Энжел, а большим и средним пальцами другой картинно помассировал виски. Энжел улыбнулась было, но тут же погасла. – Я очень устала. Голод выпивает меня, как я выпиваю людей. Есть где-нибудь по пути достаточно длинные остановки? Мне нужна кровь… И отдохнуть… – Она положила голову на плечо Генри. – Правда устала. – Мы найдём тебе кровь, а пока отдыхай.