Ангел из Зимнего замка

В деревянных башмаках, принесённых Генри, лежал снег. Он царапал ступни и не таял. Вытряхивать его было бессмысленно – здесь, за окружавшим деревеньку лесом, где они переодевались в то, что Генри забрал из домишки каких-то невезунчиков, сугробы были везде. Пока идёшь к дороге, начерпаешь ещё больше. – Ты не взял чулки, – устало сказала Энжел. Она заплела волосы в косу, которую решительно нечем было закрепить, и накинула на голову шаль с проеденными молью дырочками. О'Брайен, уже облачившийся в не менее ужасную одежду, ждал, когда она закончит. Леди Уинтер в тысячный раз потёрла щёки снегом – без толку, если от чёрных разводов таким способом можно было избавиться, то запах гари не уходил. Разжав пальцы, она выпустила колючие белые кристаллики. Эти тоже не стали таять. Энжел ненавидела снег. – Что теперь? У нас ничего нет. Только томик со стихами, – она кивнула на книгу в руках Генри, которую тот забрал из подвала. – Куда нам идти? Боже... – У охотников было немного денег, хватит на почтовый дилижанс и недорогую комнату на день или два. Нам нужно попасть в Глазго, а там всё будет проще: Кэмпбэлл поможет с приличной одеждой, а потом я заберу свои сбережения из банковской ячейки, – Генри потянул манжету рубахи, будто надеялся сделать короткий для него рукав длиннее. – Пожалуйста, не переживай, Энжел, весь этот маскарад ненадолго. Я всё исправлю. – Я никуда не пойду. – Леди Уинтер уселась прямо в сугроб, на мгновение юбка, прижатая её весом, вздулась, как воздушный шар. – Меня начинает трясти от этой одежды. Она воняет чужим потом, грязью, хлевом и чёрт знает чем ещё. Энжел ужасно захотелось домой. Впервые – не просто к Рэю, а домой, в Уинтер касл, царство услужливых лакеев, мягких постелей, дорогих тканей. Там бы такого никогда не случилось. Там брат разодрал бы на клочки любого, кто осмелился бы просто подумать о недобром на территории замка. Генри встал на колени рядом, обнял за плечи. – Родная моя... Пожалуйста. Ты была такой сильной, смелой, какими я никогда не видел женщин. Неужели тебя может испугать грязное платье? Нам нужно только попасть в город, и мы закажем тебе десять, двадцать новых платьев. Каких захочешь. Леди Уинтер тяжело поднялась, и Генри следом за ней. – Тот мальчик сказал, что о нас знают. Боюсь, было бы крайне глупо сидеть в Глазго и ждать, пока портной выполнит заказ на десять новых платьев. Сделай так, чтобы нас больше не нашли. Мне всё равно, как, просто сделай! И не смей говорить, что это тот каприз, ради которого ты не станешь расшибать лоб! – Мы не останемся в Глазго, конечно нет. Я пока ещё не знаю, почему нас нашли, но я выясню. Обязательно. Только давай сейчас поедем, хорошо? Скоро утро, мы не можем больше ждать. Энжел кивнула и пошла. Подумав, что, возможно, сегодня снова придётся испытать страдание, что причиняют солнечные лучи, она боязливо прижалась к Генри. Снег и деревянные башмаки не по размеру, надетые на босую ногу, сводили с ума. – Ненавижу снег... – Если хочешь, можешь посмеяться надо мной, – он погладил пальцы Энжел, лежащие на сгибе его локтя. – Я, должно быть, чертовски глупо выгляжу в этих коротких штанах и рубашке с рукавами едва не по локоть. – Не могу смеяться над тобой. Я влюблена в тебя до безумия, проклятый О'Брайен. Возьми меня на руки? Пожалуйста. Идти очень больно. – Энжел... Хорошая моя. Генри подхватил её на руки и нёс так до обочины дороги, где несколько раз в сутки останавливались унылые замызганные кареты, перевозившие письма и унылых замызганных пассажиров. К счастью, ждать пришлось совсем недолго – около получаса, показавшихся Энжел вечностью. Пока при скудном свете вынимали письма и загружали новые, Генри заплатил кучеру, назвав конечной точкой их путешествия Глазго. Девушка села в тесный экипаж, порадовавшись, что в кромешной темноте никто из дремлющих замёрзших пассажиров её не рассмотрит. Когда экипаж остановился и Энжел вышла, она не узнала Глазго. Грязные тёмные улицы, никогда не слышавшие слова "брусчатка", низенькие бедняцкие дома, жавшиеся друг к другу. Только туман с Клайда был всё тем же. – Генри, я хочу ванну. – Я не уверен, что в комнате, которую мы можем себе позволить сейчас, тебе удастся принять ванну, как привыкла, – виновато ответил он. – Хоть что-нибудь. Таз с тёплой водой, чистое полотенце... Невозможно пахнет дымом... – Такое, пожалуй, найдётся и здесь... Генри остановился возле длинной одноэтажной гостиницы, всем своим видом говорящей о дешевизне и убогости. Лучшим, что было в этом клоповнике, оказались ставни на окнах и тяжёлые плотные шторы. О'Брайен тут же их закрыл и едва ли не с боем вытребовал у хозяйки таз с горячей водой и чистое полотенце. За них пришлось расстаться с ещё несколькими шиллингами, что лишило их шанса на вторую ночь в этой дыре. Вода же оказалась чуть тёплой, а полотенце – пахнущим затхлостью, будто его сушили в подвале. – Прости, – тихо сказал Генри, заперев дверь за хозяйкой. – Отвернись, – ещё тише попросила Энжел. – Почему? – Он всё же отвернулся. – Всё дело в этом платье? – Не знаю. Энжел без труда сняла отвратительную одежду, слишком большую для неё, окунула полотенце в воду и стала усердно тереть лицо, потом – тело. Этот кошмар должен скоро закончиться... Не может быть, чтобы он вообще происходил с леди Уинтер. Никогда не могла она вообразить, что не будет иметь возможность принять ванну. Теперь она ненавидела не только снег, но ещё и запах дыма. – Будь добр, сядь на кровать. И, желательно, не оборачивайся, я по-прежнему не готова принимать восхищённое созерцание. – Энжел, я буду смотреть на тебя восхищённо, как бы ты ни выглядела. Генри оглянулся, всего на мгновение, и тут же снова уставился на дверь. Чтобы добраться до кровати и при этом исполнить волю Энжел, ему пришлось бы двигаться спиной вперёд. Он остался там, где стоял. – Хочешь, помогу тебе? – Всё же иногда ты слишком сладенький. А иногда – недотёпа. Стоило предложить сразу. – Энжел подошла сама, поставила позади Генри табурет и силой усадила на него мужчину. – Сейчас уже поздно. Она неласково стянула с него рубашку, бросила на край кровати и, стоя за спиной, принялась вытирать его лицо. На полотенце оставались тёмно-серые следы. Энжел вымыла его шею, спину, и поцеловала оставшиеся шрамы, сначала тот, что под лопаткой, потом тот, что на шее. – Правда не больно? – Нет, особенно сейчас, когда ты их касаешься. – Генри откинул голову назад, его лицо было спокойным, а глаза – закрытыми. – Скажи мне, Энжел, ты не жалеешь, что тогда, в Лондоне, решила уехать со мной? – Жалею, – ответила она, думая не о грязном платье, а о Рэе, который не мог остаться в её жизни вместе с О'Брайеном, и о Генри, который не мог остаться в её жизни вместе с лордом Уинтером. Что же делать? Сейчас, после пережитого страха и боли, в совершенно бедственном положении, выбор, казалось, был очевиден. Но лицо О'Брайена, его дурацкое доверчивое лицо, господи... Как можно жить без него? Как можно бросить в него слова о расставании? Что с ним станет тогда? – И не уехала бы, зная, что всё выйдет именно так? Если бы могла переиграть всё снова. – Нет. Я бы пожила ещё немного в Мидленд-Гранд, чтобы брат ощутил, каково это – остаться без меня. И вернулась. Точно зная, что он никогда меня не потеряет. Нам обоим всегда жилось легче с этим знанием. А теперь... Я бы ненавидела тебя за случившееся. Но я слишком уж безумно влюблена. Генри открыл глаза и посмотрел в лицо Энжел. Его собственное лицо будто бы отразило всю ту грусть, что читалась в чертах леди Уинтер, только взгляд выражал нечеловеческую привязанность. Так пёс смотрит на хозяина, собравшегося оставить питомца на улице, чтобы зайти в тепло дома. – У меня никогда не было сестры, я и не знал, насколько прочной может быть эта связь. Ты всегда так говоришь о нём... – Хочешь, чтобы я так говорила о тебе? Энжел еле удержала в горле слова признания. Как, наверное, ужасно, но и хорошо было бы рассказать кому-то, хоть кому-то о том, что такое их связь, каково это было – ощущать её три века. Но Генри ошибался, леди Уинтер не была самой смелой женщиной на свете, она вообще не чувствовала себя смелой. Энжел до холодка в груди боялась того отчуждения, неприятия, которое могло возникнуть у О'Брайена, если бы он решил, что её слова о любви – обман, что её молчание об иной любви – обман ещё больший. Дурацкий волк. Прекрати так смотреть. – Не хочу, – Генри завёл руки за спину и поймал Энжел в кольцо. – Мне нравится то, что ты говоришь обо мне. Просто иногда я ощущаю, сколь многое вас связывает... Больше трёх веков! И это кажется мне таким громадным, таким неоспоримым, что я со своей любовью будто бы теряюсь на самом краешке огромной жизни без меня. Мне бы хотелось заполнять тебя так же. Больше. Энжел молчала, перебирая слова о том, что для этого нужно целое море времени, заботы, любви. Взаимно причиняемых страданий. Она рассказывала мысленно Генри всё то, что не могла рассказать голосом. – Мне просто нужно увидеть его в последний раз. И всё. – Да, конечно. Я уже обещал тебе, что мы не уедем, пока ты не простишься. Генри теснее сомкнул руки, вынуждая девушку прижаться к его спине. Энжел погладила его виски, взъерошила волосы. Мягкие, как у мальчишки. – С тобой приходится быть ответственной. Не уверена, что мне это нравится. – Тебе вовсе не обязательно всегда быть такой уж ответственной. Сейчас трудное время, но как только мы уедем, устроимся, ты можешь быть самой безответственной на свете. Энжел издала тихий смешок. – Не нужно открывать ящик Пандоры, Генри. – Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Сейчас всё идёт наперекор моим желаниям, но я сделаю всё, чтобы обеспечить тебе счастье и достаток. Я клянусь тебе, это станет целью моей жизни. – Не говори так. Не доверяйся мне так. Я ведь вампир, ты сам тогда сказал, я тебя съем. Ну же, испугайся, шарахнись от огня. Оставь мне выбор, показав, что есть хоть какая-то броня, что, уйдя, я не растопчу в пыль то, что полюбила. – Я не верю, – Генри потёрся затылком о её живот. – А даже если и так, неважно. Съешь, я уже всё равно принадлежу тебе. – Господи, что же мне теперь делать с тобой... – Энжел наклонилась, поцеловала его в лоб. – Так и будем тут сидеть? Вернее, ты – сидеть, а я – стоять. – Нет, вечером я уйду к Кэмбэллу, – он удержал её за шею, не позволяя распрямиться. – Какая ужасная комната. Сидеть здесь, не видя ничего, кроме двери – единственного выхода отсюда – лучшее, что можно придумать. Присядь тоже, – другой рукой Генри поманил её к себе на колени, – убедишься сама. Энжел послушалась, положила руки на его грудь, большими пальцами поглаживая кожу. Спустилась ниже, на живот, не лаская, но исследуя, оценивая. – Ты когда-нибудь был в постели сразу с двумя? – вдруг спросила она. – Что? – Генри заёрзал на табурете. – Нет, боже. Конечно, нет. – И никогда не хотел? – Энжел прикусила мочку его уха и шепнула: – Даже не мечтал? – Я не знаю... Нет. Энжел, почему ты спрашиваешь такое? Что ты задумала? – Пока что ничего. А что, боишься? Тебе нравилось смотреть на меня с той блондиночкой в лесу. – Да, но... Это другое. Наверное. Ты смущаешь меня! – Так давно не удавалось этого сделать... Уже и забыла, как это приятно – смущать тебя. Я же, кажется, целовала её. И оголила её грудь. А у волка так блестели глаза... Ты ведь уже не был голоден. – Я был не вполне собой, – Генри застыл, будто окаменел, двигались только глаза и произносящие слова губы. – Ты же знаешь, я меняюсь... И тогда, тогда я смотрел на тебя, как всё это проделываешь ты. Я... Не то чтобы я об этом думал, но, если и размышлял хоть немного, мне казалось, что такое должно оскорбить женщину, если её связывают с мужчиной отношения. – Ну конечно должно, ты всё верно говоришь, мой разумный Генри. Но о чём же ты тогда фантазируешь, когда делаешь это один? – Энжел! Это... это... Боже, зачем ты всё это у меня спрашиваешь? – Ты же мой. Я должна знать, что получила. И, так как ты мой, я могу спрашивать что угодно. А ты не имеешь права не отвечать. – Она положила голову на плечо Генри и спросила как можно спокойнее: – Так что ты себе представляешь? – Не забывай, я почти десять лет провёл волком, я попросту не мог этого делать... – неохотно заговорил он. – А раньше? – Ох, тебе не понравится мой ответ. Я не думаю, что ты захочешь его услышать, правда. Перед мысленным взором Энжел за мгновение пронеслись сотни извращённых картинок. Да полно, неужели? О"Брайен?! – Скажи! – Энжел... – его голос стал почти умоляющим. – Генри! – повелительный, нетерпеливый ответ. – Оливию... Энжел дёрнулась, будто в неё плеснули кипящим щёлоком. Ещё пару дней назад она бы спросила, что Генри в фантазиях делает со своей благочестивой жёнушкой и почему даже в его голове они в миссионерской позе. Рассмеялась бы. Поцеловала, чтобы не обижался. Леди Уинтер резко встала и прошла к кровати. Легла лицом к стене, незаметно скомкала уголок тощей подушки. Эта Оливия, дьявол её побери и прожарь в аду хорошенько... Я десять лет в плену, я десять лет страдал. И везде, за каждым словом – её призрак. Это не просто бывшая жёнушка, это та, кто разломила жизнь О'Брайена на "до" и "после", та которая заставила себя убить. Таких не забывают. Чёрт, чёрт, чёрт! Генри поднялся с табурета и сел у изножья кровати прямо на пол. Дотронуться до Энжел он даже не пытался. – Стоило солгать тебе? – Не смей мне лгать. – Я не позволю этой женщине ещё раз отнять у меня жизнь и счастье. Я сказал тебе правду, но это правда прошлого, которой нет места здесь. Нет места там, где есть ты. Энжел ничего не ответила, лишь зло сдвинула брови. Интересно, он там не утонет в разлившейся патетике и как скоро её уровень поднимется до уровня кровати? О'Брайен тоже замолчал. Слышно было только, как он возится на полу, то ли устраиваясь удобнее, то ли наоборот – подыскивая самую неловкую позу, чтобы наказать самого себя. Энжел повернулась и увидела, что верным оказалось скорее второе предположение. – Пол отвратительно грязный, – холодно заметила она. – Этим штанам едва ли сделается хуже. Энжел, Оливия предала меня. Это никогда не позволит мне думать о ней хоть с каплей тепла. И даже со злостью. Мои мысли больше не касаются её никак. Это такая же правда, как то признание, что ты вынудила меня произнести. – Ладно. – Знаешь, наверное, сейчас не слишком уместно об этом говорить, но твоя реакция мне в чём-то приятна. Так же, как признания, только красноречивее. – Наглец. Энжел села и бросила в него подушкой. Он поймал её в полёте и улыбнулся. – Ты же не хочешь, чтобы и подушка стала такой же грязной? Ты так старательно умывалась. Слишком старательно, чтобы потом лежать на полу. Энжел поджала губы. – Верни! – Не просто так, – Генри спрятал подушку за спину. Девушка прикрыла глаза. Ну конечно, начинаются примирительные игрища Генри О'Брайена. Можно сказать, что прекрасно поспит и без подушки. Отвернуться и не разговаривать весь день. Ей не хотелось отворачиваться и не разговаривать весь день. – Что ты желаешь взамен, о бог дипломатических отношений? – Прощение и поцелуй. – Это две вещи. А подушка одна. Так не пойдёт. Предложи от себя ещё что-нибудь. – Тогда только прощение, а поцелую я тебя сам. Из-за его спины показался уголок подушки. – Ну нет, это слишком просто. Здесь справился бы даже не бог дипломатии, а любой затрапезный чёртик. Это должен быть особенный поцелуй. – Как ты верно заметила, подушка одна. Я меняю её на одно прощение. А поцелуй в расчёт не идёт. Мне кажется, вы хотите обмануть меня, леди Уинтер. – Вы обдираете меня, как липку, сэр... – Энжел сделала вид, что копается в невидимой сумочке и что-то из неё вытаскивает, а затем протягивает Генри. – Вот ваше прощение. – А вот ваша подушка, моя леди, – Генри возложил подушку на одеяло перед сидящей девушкой, и сам перебрался к ней на кровать. – Ваша щедрость покорила меня, теперь я думаю, что одного поцелуя ничтожно мало. Он склонился к обнажённому плечу Энжел, мягко коснулся его губами. Потянулся к ключице, потом к шее. Только спустя не меньше десятка нежных поцелуев, Генри тронул пальцами её подбородок, прося развернуть к нему лицо, чтобы, наконец, поцеловать губы. Энжел осторожно ответила на его прикосновение. Прижалась губами к скуле, виску, водя руками по спине Генри. Пальцы постоянно натыкались на кружок изуродованной кожи. Она крепко обняла волка, её, теперь навечно – её, что бы ни говорила глупая ревность, втянула запах его кожи – как всегда солоноватый, чуть резкий, отчётливый на фоне дыма и затхлости, оставленной чужой одеждой. – Я так люблю тебя, – проговорил Генри, зарываясь носом в её волосы. – Ты бы только знала. Он отбросил подушку к изголовью, легко приподнял Энжел и уложил на кровать, поверх скомканного одеяла. Поцелуев, что Генри уже ей отдал с избытком, видимо снова показалось мало. Его ласкающие руки и губы изучили её всю. Он приподнял ступню Энжел и поцеловал даже кончики пальцев ног. – Ещё немножко, – покорным шёпотом попросила девушка. Пальцы Генри прошлись по её стопе, массирующими движениями исследуя изгибы. Губами он прихватил мизинец, небольно прикусил. По его лицу казалось, что он испытывает при этом удовольствие едва ли не большее, чем Энжел. – А такому тебя кто научил? – спросила леди Уинтер, кусая губы. – Импровизация. – Я больше не буду отдавать тебе прощения взамен жалких подушек, – Энжел прикрыла глаза, наблюдая за Генри из-под ресниц, огладила ладонями свою грудь и живот. – Это не честно, – он сдавил зубами её мизинец чуть сильнее. Энжел выгнулась. Это были лучшие торги в её жизни. – А как честно? Я сейчас могу согласиться на любые условия. – Чёрт с тобой, будь бесчестной... Генри перенёс ступню девушки так, чтобы она уперлась в его плечо. Придвинулся к Энжел, сгибая её ногу в колене. – Будь любой, какой хочешь, только со мной. – Хорошо. Я буду. Зачем она это обещает? Ему так хочется что-нибудь пообещать, чтобы успокоить, чтобы утолить этот затаившийся в глазах страх. Тише, тише, я буду. Энжел убрала ногу, приподнялась, поцеловала Генри. – Тише. У меня сейчас разорвётся сердце.