Цвет

— Не беспокойся, брат, заведешь себе ещё одну собаку, это не проблема! — отмахнулся Гилберт, стуча тарелками. На голове его была забавная косынка с цыплятами и он убирать посуду после ужина, потому что Людвигу впервые было лень подниматься со стула. Он сидел, уставившись в кружку с зелёным чаем, и тихо вздыхал. Настроение находилось примерно на той же отметке, где и чай — на самом дне. Байльшмидт глотнул, покатал капли чая на языке и поморщился — горечь, как будто пьёшь лекарство. Он не стал ругать брата, просто тихо кивнув головой и уставившись на пустую миску из-под собачьего корма, которая уже неделю стояла пустой. Берлитц всегда был его любимым питомцем. Настолько любимым, что Людвиг даже не замечал, как летели годы, пёс старел и становился уже не таким игривым — большую часть времени он проводил на своём мягком коврике около дивана, поскольку запрыгивать на кресла ему категорически запрещалось. Эта овчарка до самого конца оставалась ему преданной, а когда умерла, Байльшмидт почувствовал что потерял настоящего друга. Всё-таки собаки никогда не предадут и не будут лгать. Берлитца он похоронил тихо в лесу, потому что делать это во дворе дома было бы неприлично, да и пёс всегда рвался на свободу, заборы и таблички его тяготили бы. Глупо, как считал Гилберт, думать что у собаки есть душа, однако Людвиг позаботился о том, чтобы Берлитц спокойно был похоронен вдали от шумных дорог, вдали от детей, которые могли бы, хоть и нечаянно, пнуть некое подобие могильного камня, потому что Байльшмидт никогда не подумал бы вырыть обыкновенную яму. Это не для Берлитца, не для его верного друга, который всюду его сопровождал. Этой собаке нужно что-то получше и её могила должна выглядеть подобающе. — Я понимаю, — ответил Людвиг, пальцами нервно пригладив светлые волосы. Рука дрожала, при одном воспоминании о пушистом друге хотелось зажмуриться и сдерживать слезы. Байльшмидту не стыдно было даже признаться в том, что он плакал. Пускай брат смеется. В конце концов, он не всегда делает это со зла. — Просто если брать щенка, то с ним надо возиться, ухаживать, а я работаю, сам знаешь. Времени может не хватить, собака будет разбалованной и непослушной. А если брать взрослых, то… У них же есть хозяин, они наверняка будут его вспоминать. А Берлитц только меня признавал. — Ну не знаю, — Гилберт закончил с посудой и повернулся к нему, вытирая руки, а потом тихо хихикнул. — Заведи тогда хомячка. Будет крутиться в колесе… — Брат, ты можешь хоть к чему-то отнестись серьезно? — прервал его Людвиг, с громким стуком отставив чашку. Чай в ней опасно выплеснулся рядом с раскрытой книгой, которую Байльшмидт читал до прихода брата. Гилберт посмотрел на получившуюся лужу, вздохнул, что-то проворчав, и взял тряпку, принявшись стирать воду со стола. — Я высказал своё мнение, — сказал он, осторожно собирая чай тканью, и зыркнул в сторону Людвига. — Заведи себе новую собаку, сходи в зоомагазин. Узнай, кто из наших отдаёт щенков, если не хочешь тратить деньги. Я же говорил тебе про то, что Родерих пытается избавиться от щенков лабрадора. У него их ещё три или четыре, остались не такие красивые, но… — Мне друг нужен, и красивый он или нет — меня не волнует, — Людвиг поджал губы и поставил кружку в раковину. — Я попробую… поискать. И к Эдельштайну зайду. Если это имеет смысл. Сколько его щенкам? — Кажется, чуть больше трёх недель. Почти месяц, — Гилберт повеселел, явно довольный тем, что приободрил брата. Довольно улыбаясь, он полез за булочками в хлебницу, полагая что разговор окончен. Людвиг поплелся в гостиную, чтобы включить телевизор, который в последнее время служил ему неким источником шума. Раньше этим шумом была овчарка — Берлитц шуршал, укладываясь удобнее на лежанке, или стучал отросшими когтями об пол, направляясь к миске с кормом, а изредка даже пытался запрыгнуть на кожаный диван. Людвиг его за это оставлял без еженедельной косточки. «Он их очень любил, — подумал Байльшмидт с печалью, взяв в руки поводок оливкового цвета из грубой брезентовой ткани. — И гулять любил тоже… Может быть, Гилберт в чем-то да прав? Собаки все умирают раньше людей.» Берлитц любил играть с поводком — набрасываться на него, грызть, что Людвиг позволял ему редко, и всегда с ума сходил, когда слышал знакомую фразу «пойдем гулять». Самый преданный и самый любимый пёс… Байльшмидт отложил резко поводок, как будто бы тот был ядовитой змеёй. Он даже задумался о том, что новой собаке никогда его не наденет. Вещи давно потерянных людей вызывают у нас тоску, а Берлитцу бы не понравилось, что его вещью кто-то пользуется. «Ну что ты здесь расклеился? — спросил себя Людвиг и хлопнул крепко ладонями по щеке. — Завтра же поезжай к Эдельштайну и возьми у него собаку. Любую. И перестань так себя убивать.» И он поехал, сразу же после работы, потому что медлить не хотелось ни секунды. Усталость валила с ног, но Байльшмидт всё-таки добрался до дома Родериха. С австрийцем у него всегда были неплохие отношения, даже где-то на уровне дружеских, хотя Людвиг предпочитал звать его далёким приятелем, таким, к которому можно заехать раз в месяц и выпить. Лучше чай, потому что за пиво в таком подавленном состоянии браться было опасно — если уж он теперь пыль с полок стирал раз в неделю, силой заставляя себя подняться с кресла, то выпивка и вовсе лишит его желания даже на работу ходить. Байльшмидт застыл перед дверью, не решаясь позвонить в звонок — в голове на мгновение возникли сомнения. Новая собака уже через неделю после смерти старой? Не является ли это неким неуважением к Берлитцу? Людвиг посмотрел на осенние листья, усыпавшие дорогу, нахмурившись. Наверное, это осень виновата в том, что он острее воспринимает даже не самое ужасное происшествие. И точно осень виновата в том, что его скорбь тихо превращается в депрессию, которая сожрёт его, если не дать себе пощечину. — Я за собаками, — сказал он хмуро, едва дверь перед ним открылась. Где же вежливость, спросил внутренний голос возмущённо. Не сейчас, ответил мысленно Людвиг, а когда паршивец не нашелся чем ввернуть, попытался улыбнуться Эдельштайну, который смотрел на него так, как обычно смотрят на людей, отвлекшихся от важного дела на сущий пустяк. — У тебя лицо такого цвета, как будто вот-вот вывернет, — прокомментировал он, пропуская Байльшмидта внутрь. — Чаю? — Нет, мне нужна собака. Эдельштайн раздражённо вздохнул, поправив на носу очки. Как будто бы Гилберт не рассказывал ему о страданиях младшего брата. Пока Людвиг мысленно предполагал, какого цвета у него может быть лицо, Родерих провел его комнату и указал рукой на большую мягкую лежанку. Берлитцу она была бы в самый раз. А на этой самой лежанке попискивали и толкались четыре очаровательных, с виду кремового цвета, пушистых комочков — и не скажешь, что они какие-то несимпатичные. Малыши грели друг друга собственным теплом. — Можно посмотреть ближе? — спросил Байльшмидт на всякий случай и сделал шаг вперёд. — Да пожалуйста, тебе же выбирать, — снова вздохнул Эдельштайн. Людвиг подобрался к лежанке потише, чтобы не напугать щенков, и осторожно опустился рядом с ними на колени. Трое, те, что были посветлее окрасом, настолько сильно прижались друг к другу, что могло бы показаться, что собака здесь лежит всего одна. А вот их братец — маленький, темнее, чем остальные, с более тонкими лапами, — остался один. Байльшмидт взял его на руки, оглядел — на него в ответ смотрели удивительно честные маленькие карие глазки. Щенок принюхался, потянулся мордочкой к нему. — Этот, — уверенно заявил Людвиг, прижимая комок к себе. — Он послабее, — предупредил Родерих, удивлённо приподняв брови. — Придется старательнее выхаживать, присматривать. Его никто не хотел брать. — Ничего, — улыбнулся слабо Байльшмидт. — Я возьму. С того момента, как щеночек ткнулся ему в ухо мокрым носом, Людвиг понял, что они теперь будут друзьями. Его пришлось закутать в куртку, чтобы спасти от осеннего холодного ветра, и малыш даже не осмеливался выглянуть оттуда. Было слышно только его громкое сопение и тихие поскуливания. Байльшмидт забыл даже о собственных мыслях по поводу того, что времени на животное может и не быть из-за работы. Конечно же оно будет. Обязательно будет. Астер рос очень медленно. Когда Людвиг его забрал, щенку было около трёх недель, но он легко мог заболеть, потому что был самым маленьким и некрепким из всего помета. Потом Байльшмидт понял, что имел в виду Гилберт, говоря что остались не слишком красивые — у щенка оказались кривые лапы. Однако это никак не уменьшило количество заботы и внимания, отдаваемого этому существу. Самым первым приятным сюрпризом стало то, что кремовый комочек приучился прибегать к двери каждый раз, когда щёлкал замок. Однако, несмотря на нового питомца, Байльшмидт по-прежнему скучал по старому. Кремовый цвет — это цвет заботы и какой-то приятной нежности, которая окутывает тебя как мягкое одеяло. Он лёгкий, он словно бы тает в воздухе, и в нем нет никакой агрессии — есть только приятное тепло, похожее на тепло материнских рук или на нежную мягкую шерстку, которая пахнет как-то даже совсем не по-собачьи. Кремовый настолько лёгок, что кажется, будто он может подойти ко всему, к каждому человеку, к каждому другому цвету. Это цвет для спокойных и умиротворенных людей — не кричащий, брызжущий оптимизмом и энергией жёлтый, но и не скорбный и печальный белый. — Не переживай, — сказал Людвиг щенку, держа его на руках, хотя сам волновался за него. Чувствовал себя даже глупо. Что может произойти от простой прививки? Астеру уже полтора месяца, а вакцинация в таком возрасте и проводилась. И всё же неизвестно было, как малыш будет реагировать на уколы. Щенок заскулил, словно бы предчувствовал нависшую над ним опасность в виде шприца в опытных руках. Людвиг вздохнул, погладив Астера по ушам, и зашёл только тогда, когда из-за двери раздался молодой голос, с легко узнаваемым русским акцентом сказавший по-немецки: — Войдите. Байльшмидт неловко прошел в кабинет, дверной проем показался ему уже чем следовало. Ещё немного — и застрял бы в плечах. Щенок на его руках заворочался, пытаясь оказаться на полу, но Людвиг его удержал. И снова он выглядит глупо — высокий, мускулистый, и с маленьким Астером в руках, который, как казалось Людвигу, вообще ничего не весил. — Здравствуйте, — буркнул он, успокаивая щенка. Комната не была идеально белой, как в больницах — стены имели тёплый и приятный кремовый оттенок, здесь Астеру было не холодно, а ещё в воздухе стоял какой-то приятный запах. Похоже на парфюм. Ветеринара нигде поблизости не было. «Русских что-то стало слишком много, — подумал Людвиг, поглаживая щенка по голове. — Ну и куда он ушёл?» — Подождите, одну секунду, — вновь раздался молодой и весёлый голос, который больше подошёл бы какому-нибудь жизнерадостному студенту, открылась дверь сбоку, и из неё появился сам врач. У него были светлые волосы, отливавшие как будто бы серебром, но совсем не седые, и яркие добрые глаза, какие бывают, пожалуй, только у детей и глубоких стариков — честные, искрящиеся, выделявшиеся на фоне милого лица. Ветеринар выглядел молодо, Людвиг дал бы ему на вид чуть больше двадцати пяти. Выглядел он немного растрепанно, белый халат развевался за спиной как плащ, одежда под ним была достаточно скромной. Наверное, не такая уж и прибыльная работа. Людвиг невольно постеснялся своего костюма — он-то как дурак зашёл домой сразу же после работы и в таком виде пошел с щенком делать прививку. Неудобно… Но ветеринар, похоже, никак на это не отреагировал. По крайней мере, негативно. Он просиял и лёгкой походкой буквально проплыл к своему столу, на котором скопились какие-то бумаги, ручки, карандаши — в Людвиге даже проснулся перфекционист, пожелавший всё это безобразие разгрести. — У нас… — начал он, держа щенка в руках. — Первая вакцинация, да? Щенку полтора месяца? — спросил ветеринар, глянув на него и улыбнувшись. Людвиг кивнул, мрачнея всё больше по мере того, как радовался врач. — Нам бы просто прививку и всё, — лаконично ответил Байльшмидт, начиная, признаться, ещё сильнее чувствовать себя дураком. Слишком уж открыто его разглядывали, словно музейный экспонат. Эти русские всегда так смотрят? Кремовые стены что-то начали давить. — Что-то слабоват, — сказал врач, но улыбнулся ласково щенку, взяв его на руки необычайно мягко. Астер даже угомонился и спокойно реагировал на чужие прикосновения. — Веса не хватает. — Да, он такой… — Людвиг кивнул с тихим вздохом, глянув на питомца, и даже немного заревновав. Щенок никогда и ни к кому кроме него так не ластился. Кремовый комочек вел себя послушно. — У вас умерла предыдущая собака? — неожиданно спросил ветеринар, осматривая щенка. Байльшмидт даже вздрогнул и повертел головой, думая что обращаются не к нему. — Я вас спросил, господин… — Байльшмидт, — как-то само вырвалось у него. — Людвиг Байльшмидт. — Иван Брагинский, — русский улыбнулся уголками губ и направился к шкафу с какими-то препаратами. — Так я прав? Обычно Людвиг не любил, когда кто-то лез в его личные дела, тем более человек, которого он наверняка видел первый и последний раз, но тут очень уж захотелось выговориться, да и сам вид Ивана как-то к этому располагал — сияющие глаза, ласковые руки, успокоившие Астера за секунды, спокойная улыбка. Честное слово, похож на ребёнка, хотя они были, скорее всего, одного возраста. — Да, овчарка умерла, — сказал Байльшмидт. — Пёс был уже старым, он со мной давно жил, ещё с детства… Иван внимательно посмотрел на него, так, словно бы изучал, что-то обдумывал, а потом произнес с лёгкой улыбкой, пожав плечами: — Я — хороший психолог. — Мне казалось, что вы ветеринар, — приподнял брови Людвиг, следя за тем, как ловкие руки наполняют шприц. — Да. Но у меня сестра — психолог. Младшая. — Она живёт не с вами? — Здесь, в Германии, но у неё своя семья. Я нашел своё призвание в спасении животных. — Астер не любит чужих, но вас он как будто знает, — Людвиг перевёл взгляд на щенка, который спокойно застыл в ожидании, слабо помахивая хвостиком-флажком. — Почему вы сказали про психолога? И как вы узнали, что у меня умер пёс? — У всех хозяев это на лице написано. К сожалению, — Брагинский вздохнул и придержал всё же немного волнующегося питомца. — Когда умирает лучший друг, у людей глаза тускнеют, я заметил. Они ходят бледные, осунувшиеся, стоят перед дверью долго, как вы. Он поднял взгляд на Байльшмидта и засмеялся. — Простите, — Иван осторожно ввел иглу под кожу щенка и тот дёрнулся, попытался рвануться, но ветеринар удержал его на месте. Он был достаточно крепким, не хуже Людвига. — Вы просто выглядите потерянным. Надо же, прошел почти месяц, а люди по-прежнему умудряются видеть то, как ему тоскливо. Людвиг нахмурился и отвёл глаза, но, признаться, почувствовал себя лучше, когда честно сказал человеку о причине своего состояния. Кремовые стены кабинета словно бы приняли его в тёплые объятия, успокаивающе похлопали по плечу и нашептали на ухо слова ободрения. — Должно быть, не самое приятное зрелище? — спросил Байльшмидт с горькой усмешкой. Ветеринар со сверкающими добротой глазами ласково почесывал щенка за ухом, посмеиваясь. За окном уже начинало темнеть. Вероятно, Людвиг успел до его ухода домой. — Почему же? Вы любите работать, по вам это видно… — Лучше уж на «ты», а то мне с моим костюмом и мрачным настроением становится совсем неудобно. Иван остановился, на мгновение перестав почесывать Астера, но потом рассмеялся: — Нет проблем. «Он ведь чертовски дружелюбный, — подумал Людвиг, получая на руки обратно своего щенка. Иван нёс питомца бережно и напоследок потрепал его по голове, погладил по мордочке и пожал лапу. — И ведёт себя точно ребенок. Приветливый, улыбается… А что самое главное — улыбка-то не картонная, искренняя». — Большое спасибо за помощь, — зачем-то поблагодарил он, чувствуя себя весьма странно. Словно бы очарованным этой неподдельной мягкостью и вниманием, словно бы он у Ивана — единственный клиент, к которому Брагинский так хорошо относится. — Мне даже не пришлось держать его, а Астер — очень капризный пёс. — Я могу посоветовать ему кое-какие витамины, — Иван просиял и хлопнул дверью кабинета, оставив Людвига в лёгком недоумении. Впрочем, уже через пару минут он вернулся, держа какую-то бумажку. — Вот. С этим он окрепнет и не будет таким слабым, да и болезни его обойдут. Береги его, собака хорошая на самом деле. — Да, хорошая… — улыбнулся уголками губ Байльшмидт. — Надеюсь, будет не лучше прежней. Спасибо тебе… Иван. Тот только махнул рукой и сказал напоследок снова: — Я — хороший психолог. Заходи если что. Я имею в виду… если будут проблемы. Не только с собаками, но и в принципе… В общем, заходи. — Зайду, — несколько растерялся Байльшмидт, но позволил потрясти свою ладонь в рукопожатии, да так и остался один. Пальцы ветеринара на какой-то миг показались ему даже сильнее собственных. Людвиг взглянул на щенка. — Ну что, пойдем? Астер тявкнул и лизнул его в щеку. Байльшмидт ещё постоял около кабинета, раздумывая как бы ненавязчиво договориться с Иваном о следующей встрече, но всё же подхватил питомца и поспешил на улицу. Стоило вспомнить сияющего и смеющегося русского, как Людвиг начинал краснеть до ушей. Оттого, что общение впервые принесло ему столько удовольствия, о каком он и мечтать не мог.