Цвет

За окном сгущаются сумерки. Людвигу не нравится это время. Он не любит темноту, не любит посторонних шорохов в доме, как будто бы кто-то просыпается именно когда солнце заходит за горизонт. Просыпается, ходит по мрачным, абсолютно лишенным света ночью коридорам, комнатам. Зловеще скрипит дверью и мягкими, практически неслышными, но такими опасными шажками крадется куда-то. Останавливается, судорожно озираясь по сторонам. Потом идет дальше. Беспокоится, судорожно мечется туда-сюда, а различив хоть малейшее движение на верхних этажах, прячется, затаивается среди груды обуви рядом с входной дверью, скрывается в кладовке со швабрами или юркает в большой шкаф. Видит приближающийся и удаляющийся силуэт, жмурится от вспыхнувшей лампочки. Постоянно скрывается, как запуганное животное. Убедившись же, что всё в порядке, выныривает из своего убежища. И вновь скользит по дому, пугая главных обитателей. Именно ночью особняк Германии изменяется до неузнаваемости. Чернеет, становится неприветливым, будто пытается закрыть от посторонних жизнь своего владельца. Как мрачный охранник на страже, защищающий какую-нибудь знаменитость от надоедливых папарацци. Между прочим, у немца вполне обоснованные опасения. С недавних пор он, заходя утром на кухню, начинает замечать оставленные крошки на столе. Осколки разбитой стеклянной чашки и темное пятно на полу, куда пролилось её содержимое. Людвиг не понимает откуда они берутся. Сначала он было думал припереть к стенке Италию, однако зачем же Феличиано красть еду из его холодильника? При всей своей нелогичности, Варгас бы на подобное не пошел. Тем более, что они давно не общаются, занятые своими делами. Фактически им не до друг друга. Германия, скучает, в одиночестве разбирая бумаги в кабинете, и, наверное, так бы и зачах, если бы не… Россия всегда заходит без стука. Виновато шаркает ножкой, оттягивая пониже шарф, чтобы была видна его милая детская улыбка. В первый раз, когда он наведался к нему, Байльшмидт-младший был удивлен… А затем дальше и дальше. В итоге, теперь он даже головы не поднимает, слыша такой раздражающий скрип двери, удивительно похожий на тот, что был в его фантазиях. Не обращает внимания на вежливое покашливание и то, что Брагинский с ногами завалился на его чистый диван, благополучно прихватив с рабочего места немца ручку, чтобы разгадывать принесенный с собой кроссворд. Кроссворд… Людвигу становится смешно, когда он наблюдает, как Иван морщит лоб и кряхтит, думая над листом с клеточками, а потом резко выпаливает вопрос, ожидая услышать ответ от Германии: — Римский бог-милитарист? А Байльшмидт-младший только незаметно ухмыляется и молча возвращается к раскладке бумаг, пока Брагинский, наконец, не угадывает и не записывает с победным криком слово в пустое пространство квадратика. Он радуется как совершенный дурак, когда показывает Людвигу напоследок, перед тем как уйти, заполненные столбцы и зачеркнутые вопросы. А немец, старательно сделав вид, что ему это безразлично, при первой же возможности фыркает и качает головой. Впрочем, это же Россия. А чего он ожидает? Это тебе не Швеция. И от разгадывания кроссвордов он умнее и спокойнее, увы, не становится. Иван не умеет сидеть на месте. Сначала немного поработает над своей экономикой, потом внезапно начинает доставать Людвига бесполезными расспросами, то носится вокруг дома, а следом за ним с веселым лаем мчатся собаки, которые, что удивительно, совсем не боятся русского. Наоборот — они заваливают его на землю и вылизывают до тех пор, пока Германия не кликнет их назад. А это случается далеко не сразу. Но Россия, кажется, и сам не против, проводя последние деньки лета в гостях у немца. А тот его даже не приглашал. Но и выгнать не может — слишком сильно привязывается с каждой секундой, с каждой минутой, проведенной рядом с ним. За какие-то неполные две недели Байльшмидт-младший проникается к нему даже сильной симпатией. Слишком сильной. Он много думает над этим, ворочаясь в своей холодной постели без сна. Они бывали и союзниками, и смертельными врагами, а теперь у них абсолютно непонятные отношения между собой. Однако Людвигу почему-то нравится ломать над этим голову. Как ни странно, он тоже любит сложности. Особенно если подсказок минимум. Так интересно порой до чего-то доходить самому, без чужой помощи. А иногда так случается, что ты унижаешься перед жизнью, прося прощения за свою самоуверенность. Порой подсказки нам просто необходимы. А иногда… они спасают от смерти. Тишина. Абсолютная тишина, нарушаемая лишь поскрипыванием карандаша о бумагу, да редкими вздохами. Комната освещается мягким оранжевым лучом лампы, стоящей на письменном столе. Получается так, словно бы на стенах вырастает настоящая апельсиновая корочка. И пусть снаружи давно стемнело, здесь все равно уютно. В воздухе витает аромат фруктов, преимущественно все-таки цитрусов. Он свежий и немного резковатый, ударяющий в нос и не позволяющий как обычно заснуть за документами. Иван сидит недалеко от Людвига, черкая что-то на листе и время от времени беря с тарелки дольку сладкого апельсина. Оставшейся кожицы скопилось уже немало, она сыпется через край, прямо на пол, превращая его в своеобразный ковер и распространяя по всему кабинету приятный запах. Германия бросает случайный взор на торшер со специально вырезанными в нем звездочками и полумесяцами. Подарок Италии, чтобы сделать это место уютнее и чтобы немцу было комфортнее работать. Фигурки рассыпаны по стенам и потолку, точно какой-нибудь мальчик мчался домой с большим пакетом печенья и тот порвался, выпуская на волю целые созвездия и галактики, что из обыкновенных кусочков теста стали необыкновенно настоящими, живыми. Людвигу чудится, что ближайшая к нему звездочка подмигивает ему. Он находится в мягком оранжевом море света, таком легком и удивительном, вовсе не раздражающем. А в этом самом море плавают звездочки и полумесяцы. Впервые подарок Феличиано немного радует Людвига и он вновь уходит в размышления, тупо уставившись на свои бумаги. Скоро полночь, а у него и половина не готова. — Царь Грузии в I веке? — нарушает тишину Иван, сунув карандаш в рот и нахмурившись. - О, да откуда я знаю? Я же не расспрашивал Грузию об этом. — Так расспросил бы, — иронично улыбается Людвиг, повернувшись к русскому. — Он злой, — смешно дуется Брагинский и ненадолго откладывает кроссворд, положив голову на подушку и долго глядя на немца. Теплый оранжевый свет, похожий на взвившиеся в воздух языки пламени, блестит даже в его аметистовых глазах. Он зевает и поудобнее устраивается на диване, смотря уже в окно, за которым не было видно ничего кроме колючей темноты. — А все считают злым тебя, — произносит Германия и хмыкает, делая пометку в документе. — Ну, спасибо хотя бы за честность, — бурчит Иван. — Знаешь, мне всегда казалось, что вы, немцы, слишком честные. — Я бы так не сказал, — смеется тот, наблюдая как этот большой ребенок беспокойно ворочается на его диване, стараясь укрыться взятым с кресла пледом. - Эй, не хочешь яблочного пирога? Я испек. Можем съесть его вместе. — Ты любишь печь пироги? — из-под пледа вылезает рука и тянется к тарелке с дольками апельсина, хотя та стоит левее, чем надо. Пальцы хватают лишь пустой воздух и из «кокона» русского слышны совсем не слова благодарности. Германия тянется к нему и пододвигает тарелку ближе. Россия, наконец, находит то, что ему нужно, и со вздохом облегчения убирает руку обратно. — Я не просто люблю, — Байльшмидт-младший несколько самодовольно фыркает. — У меня талант. — О Господи… — Не самое худшее из моих увлечений. — Играть с твоими собаками мне нравится больше, — Иван стягивает плед с лица и хитро глядит на немца. Фиалковые глазки призывно блестят в полумраке оранжевыми огоньками. — Они осень симпатишные, не пвавда ли? — Да, осень, — серьезно отвечает Людвиг. — Очень симпатишные, да. — Осень? — Осень даже. Так ты будешь пирог? — С молоком только. — Который час? — Полночь, а что? — Ты еще здесь? Боже, мне надо работать. Это полнейший завал. — Так, мы говорили о пироге. — И об «осень симпашных собаках». — А теперь ты собираешься сидеть тут до утра? — Нет. — Стой! А, черт, ты меня запутал… Один-один, ничья. А теперь дуй за пирогом. Они едят молча, потому что от вкусного яблочного пирога не принято отрываться, а от теплого молока тем более. Россия дожевывает и расслабленно откидывается на диван, разморенный теплом и атмосферой. Его щеки красные, а сам он зевает практически ежеминутно. Брагинский блаженно улыбается и обнимает подушку. Людвиг, который после перекуса вновь засел за документы, оборачивается к нему. — Останешься здесь? — спрашивает он спокойно, приподняв бровь. — Не мешай, — дергает плечом русский. Байльшмидт-младший пожимает плечами и берет следующую бумагу, но вся сосредоточенность будто куда-то испарилась. У немца слипаются глаза и он сам зевает во весь рот. Время идет быстро-быстро, как сумасшедшее. Миновал час ночи. Людвиг хлопает себя ладонью по лбу, призывая собраться с силами и, наконец, покончить с этой дурацкой документацией. Звездочки и полумесяцы на потолке и стенах, спящий Иван на диване, накрывшийся пледом, оставленные апельсиновые дольки и тихая классика, играющая из магнитофона. Так спокойно… Он заканчивает работать, когда время на часах уже близится к рассвету. Отставив в сторону толстую стопку листов, Людвиг поднимается из-за стола и идет к двери. Лампу он решает не выключать — его неожиданно охватывает боязнь, что из-за этого Иван проснется и не сможет больше уснуть. Байльшмидт-младший останавливается возле дивана. — Ты спишь? — шепотом спрашивает он, легко коснувшись рукой плеча русского. — Почти, — бурчит тот совсем незаспанным тоном. Германия вздрагивает и с минуту в комнате царит гробовая тишина. Ладонь немца по-прежнему на том же месте и Брагинский явно не собирается её сбрасывать. — Что будем делать? — этот глупый вопрос в последнее время постоянно крутится на языке у Людвига. — Подавай чай, — фыркает Россия и поворачивается к нему лицом. В этот момент Германия наваливается на него сверху, немедленно овладевая его ртом… «Поцелуи — это самое лучшее, что есть на свете. Раньше со мной было когда-нибудь такое, чтобы я так сильно любил кого-то, что готов был заполнить всю жизнь поцелуями? Одними поцелуями. Чувствую мурашки по все спине. И не могу остановиться. Пока не заболят губы.» — Людвиг… — Брагинский тут же с жаром отвечает ему и запускает к себе под плед. Они долго целуются. С упоением, удовольствием, таким, какого раньше еще не испытывали. Когда сердце готово выскочить из груди, когда по нежной щеке любимого человека медленно движется крошечная тень звездочки и ты пытаешься поймать её губами. Людвиг и не помнит, сколько времени уже не испытывал подобных чувств. Наверное, очень долго. И как, черт подери, хорошо, что Иван слишком уж догадливый. — Я люблю тебя, — шепчет Россия, обнимая его и вздыхая. — Люблю тебя, Германия… — Тш-ш, — Байльшмидт-младший закрывает глаза и зарывается носом в льняные волосы русского. — Скоро рассвет. Поспи. — Только обещай, что останешься. — Обещаю. А завтра он найдет Ивана на кухне, готовящего завтрак, и, наконец, поймет, кто же оставлял крошки, бродил по дому и прятался. Его ангел. Его Россия.