Цвет

Вечер за окном окрашивает небо в бархатный темно-синий цвет. Точнее, пока что он таким не стал. Мрачно-лазурное покрывало завораживает, дарит спокойствие. В той холодной пустоте ещё не зажглись звезды, но Людвиг прекрасно знает, что он момент близок, и ждет, стоя у окна. Он настолько засмотрелся на меняющиеся цвета, что теперь всё в комнате кажется мрачным, неприветливым, даже экран компьютера, призывно мигающий для того, чтобы хозяин на него посмотрел и наконец-таки осознал, что его работа не окончена. Более того, она даже не начата. Редактор открыт — курсор мигает бесконечное количество раз, гипнотизируя, но с помощью него не написано ни единой буквы. По сути это должен быть доклад, огромный доклад в минимум три тысячи знаков. Однако немец впервые не представляет, с чего начать, что начать и чем закончить. Он стоит у окна, рядом с дверью, ведущей на балкон, и смотрит на небо. Которое, тем временем, не замедлило сменить оттенок на полуночно-синий. Синий… Хороший цвет. И оттенки у него хорошие, пусть и холодные. Людвиг видит в окне своё мутное отражение и устало улыбается, глядя в собственные небесно-голубые глаза. И улыбка его тут же медленно меркнет. Холод. Даже он видит в себе холод. Застоявшиеся льды, которые никак не тронутся, угнетенность, мрачность. Он так завалил себя делами, что не успевает нормально пообедать. Пруссия чуть не силой тащит его на кухню по утрам, когда он сразу, выскочив из постели, идет дописывать очередное обращение или что-то вроде этого. Германия не понимает, откуда взялось столько тьмы, столько… равнодушия у него в душе. Когда он в последний раз чему-то радовался? Наверное, это было так давно, что и он не в силах вспомнить этот день. Один-единственный день, когда ему было весело, когда он мог ощутить себя беззаботным. Похожим на Италию, на Америку… На Россию.  О, Иван был единственным по мнению немца кто мог понять его. Такой же одинокий, такой же вынужденный скрывать чувства под маской веселого шута, над которым все смеются и издеваются. Нет, Людвиг не был одинок. До сего дня. Теперь ему просто плохо. Возможно это всё из-за поздней осени — поры с легким морозцем, который кажется Байльшмидту-младшему ледяным ветром, сбивающим с ног. С замерзающими после дождя лужами, похожими на потрескавшиеся зеркала - да, и это тоже накладывало свой отпечаток. С голыми деревьями, которые больше походят на острые шипы, растущие прямо из земли. Германия запирается в своей реальности. В своем кабинете, наедине с компьютером, не слушая долгих просьб брата спуститься и поесть, не слушая никого. Он всё время здесь. И, пожалуй, только благодаря интернету он знает, какое сегодня число. Людвиг устал. Людвигу больно. И что самое главное — он никак не может найти причину. Синий… У этого цвета нет дна, он никогда не кончается, он затягивает в себя, опьяняет. Он создает предпосылку для глубокого размышления над жизнью; зовет к нахождению смысла, истины. Но не дает ответа в понимании смысла жизни; вгоняет в меланхолию, слабость. Вызывает не чувственные, а духовные впечатления. Синий цвет — это постоянство, упорство, настойчивость, преданность, самоотверженность, серьезность, строгость. Вот почему стены в этом кабинете синие, шторы в нём синие, мебель синяя, а сапфировое небо только добавляет этому месту всех тех качеств, какие Германия находит в различных оттенках. Людвиг запирается в этом «коконе», стремясь уйти от всего остального. Лед медленно расползается по его венам, превращая кровь в рубиновые осколки, режущие куда больнее самого острого ножа. Лед крадется к его сердцу. Немец закрывает глаза, стараясь уловить хоть краем уха знакомые шаги на лестнице, шуршание и скрип отворяемой двери. Он инстинктивно сжимает кулаки. А всё потому, что синий — это ещё и цвет угрозы. «В мифах синий цвет — это божественное проявление, — проносятся в голове на бешеной скорости мысли, — цвет загадочности и ценности. В синий цвет одеты маги и волшебники. В средневековье, люди, ходившие в голубом, знали истину. В Древнем Египте пирамиду изнутри красили синим цветом. Жук–скарабей синего цвета. Будда и Кришна — синего цвета. А для меня… Это всё вместе. Только накрыто куполом из мучительной боли. А как его разбить — ведает один Бог. Только в него и верю.» Людвигу нравится, как этот цвет ложится на его кожу, делая её бледнее. Он вообще не переносит загара, а тут будто бы даже приятно, несмотря на осень. Вроде и холодно —, а вроде и в теплое море попадаешь. И в голове всякая ерунда крутится, а ни одной дельной мысли нет. Доклад не начат, в желудке пусто, но Германия ощущает странное удовлетворение от того, что находится тут один.Он должен работать, однако пока он в этой комнате, никто не заставит его делать это силой. Никто. Немец выключает свет, оставляя его единственным источником экран компьютера. Пусть Гилберт подумает, что он уже лег спать. Его брат знает, когда вмешаться нужно, а когда нет. Но он ведь сейчас не дома… Ну и какая разница? Людвиг садится за стол, лениво просматривает несколько статей, которые сохранил исключительно для того, чтобы сознать видимость настоящего кипения работы. Ничего интересного. «Если люди не нужны другим — они не могут жить, — взгляд Байльшмидта-младшего устремлен на одинокую картину на стене, изображавшую размытую серую фигуру в белом буране. — Поэтому все так и стараются. Дома, на работе… Всё для того, чтобы стать человеком, который нужен другим. Но… Я всё ещё надеюсь услышать те самые шаги, постепенно разбивающие ледяную стену вокруг меня. Я ещё надеюсь понаслаждаться тем самым смехом. И я ещё верю, что настоящий, самый твердый лёд — голубой. Как в моих снах.» На белом холсте обыденности мы рисуем мечту кистями поступков, окуная их в глубины разума. Лишь используя ту палитру, что подсказала нам сама природа, мы нарисуем прекрасную картину своей жизни. А иногда она не настолько прекрасна, как хотелось бы. Людвиг вновь прислушивается. Из динамиков льются звуки флейты, которые особенно успокаивают Германию в такие моменты. А небо уже черное, наполненное той самой мертвой пустотой. Даже звезд не найти. Однако это ведь не значит, что там есть лишь смерть? Скрип ступенек в коридоре. Байльшмидт-младший медленно поднимает голову, навострив уши. Он не верит. Он не может в это поверить. Его тело так напряжено, дыхание учащенное, рваное, а сознание наполняет одна и та же мысль. Он здесь. Кажется, холод отступает… Иван заходит в кабинет, почти бесшумно, лишь тихо шурша шарфом. Людвиг как зачарованный смотрит на него. И видит. Видит свет. Настоящий синий свет. Иван выглядит ненастоящим, не живым, а сказочным, таинственным, и Германия всеми силами старается подтвердить, что он и в самом деле существует. Сейчас это особенно трудно, когда их окружает бескрайнее море синего света. А затем вдруг море резко превращается в чистый хрупкий ледяной покров. Эта перемена пугает Людвига и он вжимается в кресло. И тут же успокаивается, стоит ему посмотреть Брагинскому в глаза. — Скучал? — он улыбается. Не страшно, не насмешливо. Приветливо, даже нежно. А в улыбке тепло. Но ведь синий — холодный. А теперь теплый, такой, что хочется протянуть руки к пальто России, которое тоже, казалось бы, окрасилось в сапфировый, и ощутить, как слабый жар постепенно поднимается выше и выше, растапливая острые осколки в венах, по всему телу. И сердце начинает стучать уже совсем по-иному. И отводить взгляд не хочется. — Да, — шепчет Людвиг, неожиданно осознавая, что по его лицу катятся слёзы. Горячие. Наконец-то, наконец-то он чувствует что-то горячее. Настоящее. То, в чем бурлит жизнь. Он ещё может смеяться и плакать. Это чудо. Глаза Ивана — то настоящие светлячки, то вспыхнувшие в сапфировом небе звезды, то просто два манящих огонька. И они — единственное, что не поменяло цвета. И это тоже признак того, что это — не сон. — Я немного опоздал, — его голос мягкий, бархатный, ласкающий ухо. — Неважно, — качает головой немец. — Нет, важно, — стоит на своём Иван и делает шаг по направлению к нему. — Прости. — Ты здесь — это единственное, что мне нужно. Синий цвет — потеря реальности, мечтание, фанатизм. Всё это разгорается в Людвиге с новой силой и он жадно всматривается в лицо Брагинского, стараясь запомнить как можно больше черт, прочесть на нём всё, что ему было важно. Его улыбку, его глаза. Его руки. Пухловатые губы, немедленно накрывающие его… И неважно, что сейчас все переживания Германии выползают наружу, из темных углов, освещаемые тем самым светом, что исходит от Ивана. Неожиданно теплым, ласковым, соединившим в себе все мыслимые оттенки. Поцелуй может быть разным — нежным медленным и чувственным, властным, стремительным и обжигающим, состоящим из сотен быстрых поцелуев, и почти непрерывным, затягивающим как самый глубокий из омутов. Поцелуй может быть ласковым, бережным и осторожным, а может стать глубоким, всепоглощающим и сводящим с ума. Поцелуй, который завоевывает душу, отнимает сердце, лишает остатков самообладания. Поцелуй, пробуждающий что-то спрятанное, скрытое, потаенное, то, что было под запретом воспитания, традиций и даже морали, привитой с детства. Поцелуй, так стремительно меняющий Людвига, и все вокруг него… А когда он закрывает глаза, свет теряется где-то впереди, однако Германия всё равно чувствует его. С этого момента всё вокруг становится теплым. Даже наступившая после чернота, когда они оба с Иваном тонут в жаркой страсти. Но ведь чернота — это ещё не конец, верно?