Любить

      Я долго не могла найти себе места. Волновалась, злилась, плакала, хотя понимала, что его поведение не должно мне нравиться, и Доффи тоже не обязан всегда следить за собой, угождая мне. Но было тошно. Было неприятно. И как бы это ни было парадоксально, я хотела обратно к нему. Хотела в нашу каюту, чтобы вокруг — море, спокойные разговоры команды, топот детей и безопасность, какой я иногда не ощущала даже дома.       Валькир качает головой, в очередной раз заставая меня перелистывающей страницы дневника, но ничего не говорит. Потому что я и так знаю все его слова наперёд. И про то что мне нельзя так волноваться, и что я слишком много хожу, мало ем, много думаю и переживаю. Иногда он перегибает палку своей заботой. Сильно перегибает. Но молчаливую охрану я давно научилась не замечать, а все подарки принимать без лишней драмы. Ну раз хочется ему, пусть подарит. Чего орать-то, доказывать что-то? Проще сказать «спасибо» — нервы целее будут.       — Не пишешь ему, — говорит Кир через полтора месяца моего пребывания здесь, скрестив руки на груди и оперевшись о дверной косяк. Все проходы, коридоры и двери здесь были круглые или овальные. Достаточно неординарно, поначалу сложно было привыкнуть.       — Кир, не беси меня. Ты прекрасно знаешь, что нет.       Он вздыхает, тихо подходит, мягко массируя мне плечи, но молча убирает руки, когда я недовольно веду плечом.       — Почему тогда? — он устраивается напротив меня в кресле, невинно приподнимая брови в ответ на мой скептический взгляд. Вся серьезность и сдержанность слетает с него почти моментально, стоит мне поднять брови. Он вытягивается во весь свой немаленький рост, сползая с кресла почти что на пол, ерошит длинные волосы и полностью игнорирует перекрутившуюся накидку. Ну как накидку. Шамана Кинга смотрели? Джун помните? Ну платье это ее. Вот что-то вроде этой херни носят почти все здесь. Особенно наги и нагини. Ну, а что, в брюках и обуви никакого смысла нет. Первое же превращение, и одежда в хлам, поэтому была найдена такая альтернатива. — Ты ни с кем не разговариваешь! — возмущается Кир, смотря на меня широко распахнутыми глазами и подскочив на ноги. На хвост. — Да черт с ними, со всеми, ты не разговариваешь со мной! Совсем! Что я такого сделал, чтобы ты меня игнорировала?       — Ничего, Кир, — я устало вздыхаю, откидывая голову на высокую спинку, наблюдая за огнем в камине. — Просто думаю, стоит ли моя обида и гордость всего этого. Потерянного нашего времени, невысказанных слов, одиночества. И по всему выходит, что не стоит. Что я готова плюнуть на все, лишь бы быть рядом с ним, касаться его, любить его. И в то же время от себя становится противно. Я ему не девочка на побегушках, а жена, и это всё-таки имеет значение и вес. Мне так кажется.       Я замолкаю, не отрывая взгляда от языков пламени. В голове пусто, в груди ворочаются эмоции, переваливаясь с боку на бок и бередя мне мысли и чувства. Раздражает. Эта неопределенность, неизвестность. Хочется домой и никогда больше никого не любить, чтобы не сидеть вот так, на четвертом месяце, и не гадать — нужна или не нужна.       Что с нами делает любовь, подумать только. Ещё недавно я была полностью уверена, что не стану унижаться и просить прощения, если считаю себя правой. Но тогда у нас все было хорошо, я не была беременна, а Доффи находился в пределах досягаемости. Прикольно выёбываться, когда всё есть. А стоило Дофламинго оказаться так далеко от меня, и сразу собственное положение начало рассматриваться в голове более реально и критически. Не вернуться в тот мир я не могу, а если мы с моим капитаном расстанемся на скверной ноте, в его силах превратить мою жизнь в ад.       Не то, чтобы это пугало. Но таких проблем не хотелось. И жалко проделанной работы. Психологической работы. Все-таки я вкладывала очень многое в капитана и команду, чтобы примирить себя с этим миром. Эгоистично, подло, мерзко, грязно, недостойно психолога действовать в своих интересах и это фактически манипулирование, я все это знаю, но давайте вы будете вякать на этот счёт, когда окажетесь на моем месте, а не дома, прихлебывая чаёк в теплой квартире, которую купили ваши родители, и которые всё ещё вас всем обеспечивают. Мне не на кого надеяться, не к кому пойти и спросить совета, все мои решения только мои, и раз так пошло, судить себя за них могу только я сама. А то ёбла они кривят, как это я могла так дерзко поступить.       Ещё когда я только приобщалась к миру фанфикшена и всего прочего, меня бесили такие люди. В комментариях к работам, в жизни, и когда они сами выдавали свои «шедевры», не стоящие выеденного яйца. Сама я никогда не писала, мне вообще-то было чем заняться по жизни, но я читала работы как лёгкие романчики и соответственно — отзывы к ним. Кто-то не отличался оригинальностью, кто-то действительно писал автору что-то стоящее, под стать работе, а кто-то тупо поносил писателя за то, что придуманный им персонаж поступил не в соответствии с ожиданиями читателя, а так, как ему положено по характеру или задумке.       — Оставайся здесь, — подаёт голос друг, отвлекая меня от размышлений. — Насовсем. Ты же знаешь, я готов на руках тебя носить, — Валькир запинается, встретив мой взгляд.       — Знаю. И не собираюсь так поступать. Пожалуйста не предлагай мне этого больше, я все равно здесь не останусь, и…       Шелест страниц, перелистывающихся на чистое место. Тихий шорох появляющихся строк. Вздох Кира.       — Ты улыбаешься, — обречённо констатирует он. — Это безнадежно, Леся, ты будешь улыбаться ему, как маленькая наивная девочка, что бы он ни сделал. Мне тебя жаль, если честно, — говорит он, но осекается второй уже раз. — Прости, но это правда.       — Меня не надо жалеть, — я давлю ядовитые слова, стараясь включить голову. — За меня надо радоваться.       На пергаменте короткая строчка из двух предложений. Такая простая. Как и все, по-настоящему меняющее мир, людей, отношения.       «Вернись ко мне. Пожалуйста».

***

      Не скажу что после этого наши отношения с Дофламинго стали претендовать на идеальность. Нет. Но мы учились уживаться друг с другом, и вроде бы у нас даже получалось. Многое переставало быть проблемой. Особенно если заранее себя не накручивать и относиться снисходительнее, даже если пиздец бесит. Даже если вот смотришь на этого мудака, и думаешь: «Тварь, да чтоб тебя мачтой приложило и якорем выебало». Просто я не ручаюсь за то, что сама порой не косячу и не выбешиваю Доффи до такого же состояния, вот и вся великая тайна спокойной семейной жизни. А если я вот прям чувствую, что ещё немного, и «тут Остапа понесло», есть шикарное решение — работает безотказно. Найти самого тупого сучилищного долбоёба и устроить свару. Врагов то у моего милого много, с них не убудет, а мне только на благо. Особенно хорошо это помогает мне после первых родов, когда бесит всё, как факт. Не подумайте, я люблю своего мужа. И своего маленького, чудесного мальчика, которого Дофламинго поначалу боялся даже трогать, таким хрупким он ему казался. Я люблю нашу команду и даже начала находить хорошее в этом сумасшедшем мире, но характер мой чудесным образом лучше не стал.       И мне не нравилось многое.       Меня неистово бесило, что некоторые с потрясающей уверенностью считали, будто можно шантажировать Дофламинго семьёй. Так вот: нет, нельзя, и дело тут не в Доффи, а в том, что муж дома бывает не всегда, а вот я желанием путешествовать пока не горела вовсе, а значит тот, кто умудрялся добраться до внутреннего двора замка, обычно нос к носу сталкивался со мной. Владимир, так мы назвали родившегося сына, передавался Детке, я недобро усмехалась, и обычно охрана потом убирала трупы. Вечером приходил домой уже осведомлённый капитан, и иногда трупов становилось больше.       В категорию раздражающих меня людей включались ещё некоторые не обремененные интеллектом знакомые Дофламинго. Так один дозорный, которого муж принимал у себя, в итоге оказался в карцере, а после, очень быстро — на том свете. А дело было так: я уложила тогда ещё четырехмесячного Влада спать, но не успела переодеться в пижаму из лёгкого платья, решив пройти на кухню через кабинет — жутко болела голова, а в комнату я лекарства не носила, во избежание. Муж разговаривал вкрадчиво и крайне любезно — навязчивый гость его раздражал. Доффи отвлекся, поймав меня взглядом, и поманив к себе — знал, что иногда даёт о себе знать прошедшая беременность, которая взболомутила не только гормональный фон, но и магический, напрямую завязанный на кровное родство и некоторую связь с Валькиром. Гость ехидно оскалился, когда я подошла и присела на подлокотник кресла, благодарно привалившись к тёплому боку.       — Ваша любовница? — довольно нагло спросил он. Муж, зная, что я все ещё часто вспыхиваю моментально и обычно смертельно для других, мягко накрыл мои руки своей ладонью, поглаживая костяшки пальцев.       — Моя жена, странно что вы не знаете.       Дозорный визгливо хохотнул, высоко вскидывая ноги.       — Я ожидал, что она старше. Но раз моложе, то это прекрасно! Принеси нам ещё выпить, милая, — если бы я сидела чуть ближе, он бы хлопнул меня по колену, я уверена. Дофламинго сощурился, опасно играя пальцами. О, он был в бешенстве. Этот зажравшийся гад умудрился трижды оскорбить меня, и дважды Дофламинго. Очень недальновидно с его стороны.       — Склонна отказать вам. Время позднее, на завтрашний день запланированы некоторые мероприятия, нам нужно отдохнуть. Вас проводят в вашу комнату, — сдержанно и спокойно. Никаких лишних жестов. Нам нужны сведения от него, но во всем стоит знать меру. Дозорный поднимается из кресла.       — Как она тут заправляет, Дофламинго, только держись! Я бы свою бабу вышвырнул за такое в окно! Вам бы об этом подумать, — он тянется похлопать мужа по плечу, но предел моего бешенства, подогреваемый косорукими управляющими в моих ресторанах, был достигнут.       Мне не нужно касаться, чтобы что-то ему сломать, поэтому кости в тянущейся руке хрустят легко и громко, словно старые пересохшие ветки. Дозорный орет так, что закладывает уши. Как хорошо, что я заставила рабочих провести звукоизоляцию и запрягла Кира сделать магическую подпитку, которая позволяла менять воздействие. То есть, сейчас малыш ничего не слышал из того, что происходит здесь, а вот если он проснется и заплачет, мы узнаем.       — У вас какие-то проблемы? — урчит Донкихот, ласково поглаживая меня по спине. Дозорный едва дышит от боли, схватившись за руку и упав на колени перед нами.       — Это вы, — хрипит он.       — Мы вас не трогали, — я пожимаю плечом. — Так мы можем отложить разговор до завтра, или вас интересует что-то ещё?       Дозорный орет проклятия, но Детка быстро его уводит, передавая на попечение охраны.       — Он заплатит, как только я узнаю все, что меня интересует, — шепчет муж мне на ухо, целуя шею, и пересаживая к себе на колени.       — Имеет ли тогда смысл с ним возиться? — спрашиваю я, перебрасывая волосы вперёд.       — Нет, пожалуй. Детка, — зовёт Доффи, не отрываясь от моей спины, и абсолютно непринужденно спуская тонкие лямки платья. Шнуровку он уже успел распустить. Зашедшая девушка смутилась, опуская взгляд. — Дозорного в карцер, и скажи Барку не распаляться. Нам нужна информация, а не труп и проблемы.       — Да, господин, позвольте идти? — я тихо смеюсь, когда муж ворчит на сложную застёжку бюстгальтера, нетерпеливо махнув девушке, чтобы оставила нас вдвоём.       На самом деле, таких, как тот дозорный, было довольно много. И их поведение по отношению ко мне не поменялось, пока Дофламинго не убил одного на собрании Шичибукаев, на котором волей случая присутствовала я. Ошибки по незнанию муж ещё спускал, но не хамство.       — Принесите ещё один стул, — сказал Доффи одному из дозорных. Тот скривил рожу в стиле «чё бля». — Моя жена хочет сесть.       — Постоит, ничего с ней не станет, — протянул он. Лейтенант, кажется, по званию. Был.       — Конечно не станет, — улыбнулся Дофламинго. Михоук тихо вздохнул, прекрасно зная, что будет дальше. Дозорный захрипел, падая на колени, один из адмиралов всполошился, но муж был непреклонен. — За свои ошибки, адмирал, нужно платить.       — Из-за какого-то стула! — орал дозорный. Я молчала.       — Из-за неуважения к моей женщине и ко мне. Раз я здесь, и не в наручниках, то он должен выполнить просьбу. Об этом говорит ваш закон, адмирал, — ощерился капитан. — И правила приличия. Моя жена может сесть где ей захочется, и стул ей будет не нужен, это верно. Но это не значит, что нами можно принебречь. Не человеку его положения. Хотя ему уже не важно, я полагаю.       С тех пор отношение начало меняться. К нам обоим. Но и это ещё не самое раздражающее.       Меня до белых пятен бесило, что команда сюсюкается с нашим новорожденным сыном. Что они могут прийти когда угодно и что-то плести о великом наследнике, хотя я только разъяснила этот момент Дофламинго, даже убедив его не лишать ребенка собственного выбора жизненного пути. Адмирал Гарп же смирился с тем, что его сын — революционер, а внук хочет быть пиратом. Так чем хуже я и Доффи? Мне не нравилось постоянное присутствие Кира. Он приходил при каждом удобном случае, едва ли не выгоняя меня из комнаты, и продолжаться так не могло.       Сначала я думала. Просто думала над этим, решая как поступить будет правильнее. Муж занимался страной, у него всё ещё не было времени на что-то ещё, как бы он ни старался уделить его мне и своему сыну. В этом я молчала, прекрасно понимая положение дел. Но не остальное.       И как говорится, если вы ничего не делаете и не решаете, это делают и решают за вас. Ситуация слишком быстро дошла до абсурда — Йола отказалась отдать мне сына, когда пришло время его кормить. Вот тогда меня и накрыло. Я мало помню из того, что сделала. Как бы ни старалась, вспомнить я не могла, а спрашивать не решалась, но досталось тогда всем, в том числе и Киру.       Постараюсь немного объяснить всплеск моей силы. Во время беременности она потихоньку копилась, частью уходя на развитие плода, частью на мою защиту. А ещё одна отводилась в резерв. Вот он был рассчитан на ситуацию «пиздец» и защиту потомства. Материнский инстинкт. Стресс копился, хотя я проводила медитации, тренировки и прочее, пока что-то в голове не щелкнуло при виде малыша, тянущего ко мне ручки, но которого Йола мне не отдавала. Владимиру исполнилось шесть месяцев, он рос смышленым не по годам, а ещё редко плакал. Скорее хныкал или смешно кряхтел, ещё совсем малютка. Если пытаться напрячь память, то всплывает только щелкнувший в голове предохранитель, горячая ярость, темная пелена перед глазами и жар во всем теле. Потом фрагментами. Влад в кроватке, молча наблюдавший за мной, крик Йолы и лепет о пощаде. Валькир, которому я располосовала руку, стоило ему потянуться к кроватке. Забежавшая охрана, моментально отправившаяся на тот свет. И голос мужа. Спокойный, уверенный голос, зовущий меня по имени. Дальше темнота. Очнулась почти сразу, даже не успела прийти прислуга, убрать покои. Я была дезориентирована и шокирована. Сжалась на кровати в комок и плакала, пока Доффи меня не развернул, пересаживая к себе на колени. Он что-то шептал, гладил меня по спине и волосам тёплыми ладонями, целовал лицо.       — Ну что такое, родная?       — Устала, — рыдания сдавливают горло, и я все никак не могу успокоиться.       — Тогда поплачь ещё, а потом засыпай. Наш сын тоже уже спит, я покормил его овощным пюре, что ты готовила сегодня в обед. Никто из Семьи сильно не пострадал, но мне всё ещё интересно, что случилось.       — Йола отказалась отдать мне Мира, когда я хотела его покормить, и… Я не знаю, возможно это было поспешно и она ничего такого не имела в виду, но я так испугалась за сына, что… Прости меня…       — Леся, — он мягко держит меня за подбородок и целует губы. — Все будет так, как ты скажешь. Если ты так поступила, значит это было нужно, я не стану тебя осуждать.       И это тоже всё ещё выбивало колеи: никаких полутонов, так свойственных Джокеру. Со мной только абсолютная откровенность.       — Спасибо. Я не хотела дергать тебя, ты и так слишком устаешь. Но у меня ощущение, что мой сын мне не принадлежит. И оно мне очень не нравится. Я буду последней тварью и эгоисткой, но к Владу больше никого кроме тебя не пущу. Он не игрушка.       — А ты не можешь знать и предугадать всего. Позволь себе ошибиться хоть немного. Отдохни. Удели время себе и своим желаниям.       Совет сам по себе неплох, но это сложнее, чем кажется. Начинаю понимать мамочек, которые на все предложения развеяться и сходить куда-нибудь, говорят: «Ну как же я ребенка одного оставлю». Молча, похоже, а как ещё?       — Хорошо. Спасибо, — муж улыбается.