Любить

      Меня разбудил грохот. Подскочив на постели и шибанувшись ногой о полку шкафа напротив моего койко-места, я тихо выругалась, потирая свои бедненькие пальчики. Блин, больно-то как… Хренов идиот, как можно добровольно вставать так рано? Ну ведь прекрасно спалось, удобно, тепло и уютненько, какие пьяные черти понесли этого несчастного прогуляться по дому? Беспредел. Я буду жаловаться королю. Хотя Дофламинго еще не король. Но это не важно. Главное, сейчас сдержаться и не заорать, потому что ощущение чего-то пушистого на ноге оказалось вовсе не пледом.       Коже было щекотно, а мне стрёмно до перехватившего дыхания, до грохота крови в ушах. Я ненавижу насекомых. Особенно всяких членистоногих представителей природы, отношения с которыми у меня не сложились ещё с далёкого отдыха в Крыму, где на меня ночью с потолка номера свалилась мухоловка, пока я зачитывалась Стивеном Кингом. Представляете, сколько седых волос у меня появилось за ту секунду? Вот и я не представляю, потому что не считала. Но стойкая неприязнь осталась, переносясь на всех насекомых, не важно, насколько милыми они выглядели. Бабочки, божьи коровки, безобидные яркие жучки, которые раньше вызывали детское восхищение — все это теперь воспринималось со стойкой неприязнью, и я не имела ни малейшего желания что-то с этим делать. И вот теперь огромная мохнатая тварь ползла по моей ноге, и неизвестно, как долго этот прекрасный гость находится в моей постели. При условии, что я перед сном каюту едва не вылизала и такой подставы не ожидала.       Тварь замерла, а у меня кончилась выдержка. С оглушительным визгом я вылетела из постели, неведомо как и нахрена прихватив подушку. Сверху снова раздался смачный грохот, а еще звон, маты и топот ног. Но мне плевать. Потому что паук падает с простыни на пол и сидит (стоит?) напротив меня, погружая в томительное ожидание момента, когда оно выберет направление передвижения. Малейшее движение, один единственный неверный вдох, и всё моё напряжение обрушится в то же мгновение за считанные секунды. Я всматривалась в чёрные озлобленные глазёнки, а они в ответ смотрели на меня. Весь вид этой твари вызывал во мне отвращение и старательно забитую панику — сердце билось в горле, едва-едва позволяя пропустить тоненькую струйку живительного кислорода в лёгкие. Весь предыдущий выбросило в кровь, адреналин зашкаливал. Дверь за спиной тихонько приоткрывается, но ни я, ни существо не прерываем зрительного контакта, ведь отвести взгляд означает неминуемое поражение, верную гибель!       Неожиданно, я замечаю боковым зрением руку, которая быстрее кобры метнулась к моему противнику, обезвреживая его.       Круглыми глазами уставилась на капитана, который и поверг моего врага номер один. Он стоял и смотрел на мохнатое тело, пристально изучая его взглядом. Мне этого паучка на миг даже жалко стало — под таким рентгеном оказаться. Но подходить не рисковала. Хотя было любопытно, что такого интересного он нашёл там. Бочком подвигаюсь ближе, попутно стянув простынь и критично осмотрев её, повязала на манер платка на бёдра. Капитан хмыкнул, но промолчал. И то хлеб.       — Из слюны этого существа делают сильнейшие яды, — будничным тоном заметил Донкихот. Я мысленно тихонько взвыла — зачесалась коленка.       — Отличная новость. Недавно эта тварь ползала по мне. Не боишься, что он тебя тяпнет? — осторожно спрашиваю.       Капитан ехидно щерится, резко двинув рукой с пауком в мою сторону, чем напугал до чёртиков. Да-да, прикол стар, как стоящие в углу носки, но привыкнуть к нему сложно, а потому рефлекс сработал раньше, чем я успела это осознать: херанув опасный объект подушкой, отпрыгиваю и смотрю на мохнатое Чмо. Да, в порыве чувств я дала ему имя. А что? Была же у Мураками в книжке кошка «Селёдка», почему я не могу назвать паука «Чмо», тем более если подходит? Паук дёргает лапкой. Ему прилетает подушкой. Стою. Смотрю. Снова дергает. Снова хреначу его подушкой. Опять пауза. В конце концов, Дофламинго это надоело, и он разрезал его нитями на независимые и крайне неприхотливые для транспортировки в мусорку части, а я почувствовала некоторое разочарование. Я хотела его сама добить!       Дав себе мысленного леща, успеваю крикнуть капитану «спасибо» и выдыхаю. Ну нахер. Сегодня же вечером ещё раз вычищу комнату, вдруг тут ещё какие-то твари пикничок устроить решат. Фу, гадость. Терпеть не могу насекомых. Была у меня знакомая, которая тащилась от них. Долго мы дружить не смогли, особенно когда она сделала себе светящуюся готическую татуировку в виде огромного паука во всю спину, а мы как раз ночевали у меня дома. Встаю я такая в туалет, вижу эту светящуюся поебень и понимаю, что мне не то, что в туалет — мне жить перехотелось. Ору было! Я ж спросонья еще и приняла это за кошмар с монстрами — принялась отбиваться. Подушкой. Благо, Вероника сразу проснулась, а там я вспомнила, откуда это чудо у меня нарисовалось в квартире. Ужас. Неделю потом шарахались друг от друга. Я из-за паука, она из-за того, что это просто я, и мозги у меня работают не просто по-другому, а как-то совсем по-другому. Впрочем, не важно.       Когда я добираюсь до кухни, время на часах девять. Бумажка с расписанием приёмов пищи, милосердно сунутая мне Деткой, гласила что завтрак в одиннадцать, обед в три, ужин в семь. В принципе нормально, но голова все равно соображала со скрипом — я банально перенервничала и не выспалась.       Дома я всегда просыпалась к обеду, а в институте к этому времени просыпался мой желудок. За первый месяц преподаватели привыкли, что раньше второй пары меня спрашивать бесполезно — я как бы здесь, но меня как бы нет. Мой будильник — урчащий живот. Как только он начинает подавать признаки жизни звуками помирающего гиппопотама, я собираю мысли в горстку, глаза в кучу и тело с парты, после чего происходит чудесное превращение овоща-призрака в человека.       Задумчиво бросив взгляд на часы, я всполошилась. М-да, время идёт, а мы не молодеем. Если я буду и дальше с вороной разговаривать, то просто не успею, и меня вышибут со свистом. Не велика потеря в принципе, но неприятные моменты всё же хочется обойти стороной. На кухню заходит Ло, как-то странно внимательно смотрит на меня, после чего досадливо вздыхает. Не поняла. Хватаю его за шкварник и пристально смотрю в серые глаза.       — Чего тебе надо от меня? — ворчит, рычит и брыкается. Встряхиваю его, перехватив под руками. А-то оторвется чего, а я виноватая потом.       — Это твоё чмо было? — спрашиваю, и мальчишка замирает. Взгляд выдает его, и во мне закипает ярость.       — А ты его что, убила? — надменный такой, типа и ни при делах он тут. Дети, цветы жизни.       — А надо было в задницу поцеловать с надеждой, что это прекрасный принц? Значит, это ты его мне подсунул? — мальчишка брыкается, выскальзывает из рук, шлёпаясь на пол и сбегая. — Попадешься на глаза — прибью к дьяволу! — рычу ему вслед, зло грохая на плиту сковородку.       Не люблю детей, и они меня не любят взаимно. Я конечно понимаю, что Ло просто злопамятный, а еще он ребенок, попавший в трудную жизненную ситуацию, переживший сильное эмоциональное потрясение, но это не мешает мне на него злиться. Я проявлю понимание. Потом. Как-нибудь. Тоже мне, хирург-недоучка. Экспериментатор хренов. Кролика подопытного нашёл.       Так. Надо успокоиться, иначе еда получится невкусной.       Всегда, когда меня раздраконивали перед готовкой, я успокаивала себя музыкой, но сейчас мне в помощь только память слов песен и импровизация, ибо свалилась я только со сковородкой сюда, даже одежда поменялась. Удобная, кстати. Майка на тонких лямках, свободная цветастая рубашка, завязанная узлом на животе и хлопковые бриджи, лёгкие такие, типа как в жарких странах носят. Они мне сразу понравились, особенно порадовали карманы. Конечно, ведь об одежде думать куда безопаснее, чем о том, где я оказалась. Как, почему, за что, и не снится ли мне это в бреду, пока я пускаю слюни на подушку. Наверняка с переселением в этот мир мне и психику подправили, иначе я бы кукухой поехала. Всё же, в двадцать четыре, когда у тебя уже своя жизнь, когда ты полна планов о ремонте в квартире, об устройстве на работу, друзьях и семье, оказаться незнамо где — отвратительно. Ужасно страшно. И стоит начать об этом задумываться, как привет паническая атака. Вот на пике волнения и срабатывал какой-то механизм — прошлая жизнь начинала восприниматься в памяти как сон, и мой мозг убеждал меня, что на самом деле реальность — здесь. В этом огромном доме, среди пиратов.       Я помотала головой, молча пытаясь смириться.       Все продукты находятся очень быстро, к тому же ещё есть сосиски, колбасы, сыры и прочая лабуда. А почему бы не шведский стол? Ведь на кухне я хозяйка, а значит есть они будут то, что я приготовлю, а готовлю я вкусно, сама знаю. Сам себя не похвалишь, никто не похвалит.       Ставя воду на сосиски и разогревая сковородку, я напевала Частушки группы Красная Плесень, из-за чего количество проходящих мимо кухни людей сократилось наполовину. Нарезая сыр — чеканила ногой и мурчала под нос Арию, в основном припевы, ибо слова куплетов помнила сейчас слабо. Детка забежала в тот момент, когда я успокоилась окончательно и перешла на КиШ. Она жутко покраснела, пискнула и умчалась снова куда-то. Философски пожав плечами, я продолжила лёгкую терапию, но уже перестав шокировать народ репертуаром, тем более, что пираты начали подтягиваться.       Сонные такие, ленивые, рассаживаются. Коразону сразу меняю табуретку на массивный стул, который свалить надо очень постараться, я сама его дотащила из кладовки с горем пополам и такой-то матерью. Он недоумённо смотрит, но садится, ёрзает. Притих. Удобно значит. Детка помогает расставить последние тарелки с едой. Ну для них тарелки, для меня это были пятилитровые кастрюльки. Тяжёлые, зараза. Чувствую, я за месяц так качком стану — тяжести такие тягать три раза в день как минимум.       — Приятного аппетита, — говорю им и бодренько сваливаю на улицу, прихватив и себе тарелку. Повар, конечно, с пальцев ест, но всё равно мало. Рядом пристраивается девочка, тоже с тарелкой. Ковыляет Буйвол, интересуясь, осталась ли и ему еда. — Посмотри на малой кухне в кастрюле. Только взрослым не мешай. И еще кое-что, — он оборачивается на меня. — Ковырнёшь мне там что-нибудь, будешь неделю посуду мыть, — грожу ему вилкой, и паренек понятливо кивает. Мы с ним сработаемся. Из-за поворота выглядывает мохнатая шапка. Явился не запылился. Что, кушать хочется, а просить гордость не позволяет?       — Леся-сан, — дёргает меня за закатанный рукав Детка. Я недовольно поджимаю губы, перехватывая тарелку, иначе без завтрака останусь.       — Ну чего тебе? Не вкусно что ли?       — Очень вкусно! А можно Ло отнести еду? — глазками хлопает, смотрит доверчиво. Угу, старайся больше, на меня такие погляделки лет пятнадцать не действуют, как первый младший брат появился. Боже мой, какая я старуха по сравнению с ним. Подумать только, этому ушлёпку уже шестнадцать. Ну в принципе и мне не десять. Ладно, хватит, а то расстроюсь и из чувства солидарности расстрою кого-нибудь по соседству.       — Нет, нельзя, пока он передо мной не извинится. А попробует стащить — лететь будет дальше, чем видит. Чтоб неповадно было по кухне без спроса шариться.       — Но он давно не кушал, он так погибнет.       Кого ебёт чужое горе.       — Сил придумывать пакости ему почему-то хватает.       — Ло просто обиделся.       — Я знаю. Разорвись на нём граната и попади в меня осколок, я бы тоже обиделась. Понимаешь, Детка, есть шалости, от которых смешно, и их весело потом вспомнить, а есть такие поступки, которые человека обижают. Жизни Ло угрожала только его дурь. А мне неприятности не нужны. Мальчишка пришёл ночью, словно вор, и втихаря напакостил. Я никогда не чувствовала уважения к таким людям и менять своё мнение не собираюсь.       Детка помолчала, пока я доедала сосиску и пила чай. Когда я собралась уже уйти, Ло вышел и подошёл ко мне. Стоит теперь, глазёнки вытаращил, кулачки сжал, подобрался весь. Словно я ему тарелку сейчас на голову надену. Была мысль, каюсь. Все же, дети хоть и жестокие, но убеждаемые тварюшки.       — Ну и что ты смотришь на меня? Полагаешь, что я умею мысли читать? — спрашиваю его.       — Извини. Я не подумал.       — Это я заметила, — поднимаюсь со ступенек, заходя в малую кухню. — Чего стоим, кого ждём? Есть уже не хочешь?       Хмурится. У него что, язык отсох от извинений? Ставлю ему на стол бульон с мелко пощипанным мясом, салфетки и всё прочее. Хлеб кончился. Блин. Выхожу на общую кухню, где пираты переговариваются о своих тёмных делишках, и беру немного колбасы с сыром на бутерброды, провожаемая удивлёнными взглядами. У меня на голове цветы что ли растут? Мальчишка уже вымыл лицо и руки, сидит, хлебает бульон, косо наблюдая за тем, как я выкладываю на тарелку то, что принесла, после чего переношу пустые тарелки из-под еды.       — Эй ты! — это что, ко мне так обращаются?       — Меня зовут Леся, — отвечаю, выходя на зов и вытирая руки полотенцем. Требол едко улыбается.       — Когда станешь членом команды, тогда я может и запомню твоё имя! А сейчас принеси чай и не мешайся!       А в рот тебе не плюнуть жеваной морковкой?       Капитан предупреждающе смотрит на меня, одновременно наблюдая за моей реакцией. Ситуацию выправляет из опасного поворота сеньор Пинк.       — Требол, нельзя так разговаривать с дамой, тем более когда она так вкусно готовит. Простите его, но всё же чай сейчас был бы очень кстати, — мягкая улыбка отзеркаливается на моём лице. Я понимаю, что это неискренне и всё такое прочее, но он вежлив и элементарно уважителен. Это автоматически решает в его пользу.       — Спасибо, сейчас принесу. Детка, ты доела? — девчушка вылетает мне навстречу, едва не снеся с ног — не рассчитала на повороте со скоростью. — Зашибёшь меня, и никто вас кормить не станет, — улыбаюсь ей на звонкий смех. — Поможешь чай подать? С меня печенье.       — Которое на стол для капитана? — возбуждённо прошептала она, а глазки-то как заблестели. Важно киваю. — Хорошо!       Такой скорости я давно не видела. Она носилась туда-сюда, как чёртов электровеник на четвертой космической, у меня аж в глазах зарябило.       — Так, ну-ка стоп машина! — тормознула я ее, когда она меня снова едва не снесла в общей кухне. Семья уже давно с нас посмеивалась. — Поумерь энтузиазм, иначе разобьёшь что-нибудь.       Бес-по-лез-но. Но зато осталось время побездельничать, что я люблю больше всего. Посуда вымыта, Семья разошлась по делам, на обеде народу будет куда как меньше, потому что часть команды уходит на задание, оно и к лучшему. А я иду на ковёр к начальству, которое мне прозрачно сообщило об этом в лоб.       Эх, пожелай мне удачи в бою, пожелай мне!..