твоямоя кровать.

Вонхо ворочается из стороны в сторону, не понимая, из-за чего ему некомфортно, так нещадно жарко, паляще, обжигающе. Знойно. Жгуче. Пламенно. Горячее лицо где-то в изгибе шеи, а пухлые, сводящие с ума губы чуть ли не прижимаются к коже. Руки и ноги обхватывают лежащего по струнке Шина. Хёнвон снова поменял свою геолокацию и приземлился на Вонхо, якобы, совсем случайно, как он будет говорить утром — а Хосок в этом просто уверен — и не нарочно, просто спать хотелось настолько, что Че упал прямо на мягкого и мускулистого старшего, когда мог просто залезть и на свою кровать. — Хён, прости, не прогоняй. — Вонхо вздрагивает, чувствуя движение уст во время сонного бормотания фразы. У Хосока слова крутятся на языке, хочется не то утешить, не то признаться в чем-то важном, что разрывает на части уже очень давно, но это может и подождать. А Хёнвон только и делает, что утыкается ещё сильнее, пряча себя, заставляя старшего занервничать от того, что он бурно реагирует на каждое действие младшего. Как бы смешно это не звучало, но их связывает только кровать, а Шин каждый раз, как и в первый, лишь обнимает подрагивающего младшего и засыпает с ним — так удобнее. И всё равно на причины, почему младший спит именно здесь, потому что всё равно не скажет, а лишь скроет своё прекрасное миловидное личико в ночных тенях и сделает вид, что уже спит, а не провозится с хёном в попытке унять бешеное сердцебиение. И всё равно на то, что Хосок уже совсем не воспринимает Хёнвона как друга, это определенно что-то другое, сжигающее изнутри и всепоглощающее. Но, похоже, лучше лежать с младшим вот так, прижимаясь к нему и наслаждаясь его теплом, а не копаться в себе и отодвигать момент, когда можно сказать самому себе такое обрекающее «я его люблю».