No end, no beginning.

owl city - lonely lullaby

Сехун всегда казался ему похожим на мраморную античную статую, когда-то сделанную лучшими из мастеров, которые, не покладая рук, работали в темных, насквозь обветренных подвалах, чтобы закончить забытый в рутине современной жизни шедевр. Сехун всегда отличался этой неестественной бледностью кожи, на коей частенько отчетливо читались гематомы от небольших бестолковых драк в детстве и от бессонных душных ночей пребывания в эйфории при темном свете и жарком обжигающем дыхании куда-то в шею. Такие различные, но все же одинаково четко выделяющиеся на бледной коже синяки постепенно сменяли друг друга по мере его взросления. Сехун всегда производил первое впечатление, как ни странно, своим молчанием. Какое-то таинственное, блеклое, создающее притом не неприятный шум, а легкое головокружение от разом нахлынувших отовсюду звуков, не заглушенных пустой болтовней, оно всегда говорило больше, чем кто-либо мог выразить словами. С Сехуном всегда было приятно просто молчать. Сехун всегда отличался меткостью грозного, всепрожигающего взгляда и беспринципного, порой до абсурда непреклонного, нрава. Этот взгляд, одновременно манивший своей ледяной притягательностью и отталкивающий своей обжигающей колкостью, не отпускал долго, намертво врезаясь в память и заставляя оборачиваться, ища источник этого смешанного чувства детской уязвимости и юношеской смущенности. Сехун всегда грел вечно холодные пальцы о теплые руки соседей, в то время как его сердце медленно, почти лениво разгоняя кровь по артериям и венам, стучало сквозь выступающие ребра. Сехун всегда громко и непристойно смеялся, прикрывая в то же время от смущения рот изящной ладошкой, при этом, никогда не заглушая свой чистый, но чуть хрипловатый смех, который отчаянно надолго заседал в голове, путая мысли и распространяя какую-то дикую заразу, заставляющую невольно улыбаться в ответ. Сехун всегда отличался умением показать своё безоговорочное превосходство одним движением. Будь то чуть приподнятая в лёгком изгибе темная бровь, или чуть прищуренные от неправдоподобного ответа мускатного цвета глаза. Будь то легкая кривая усмешка на изящных пастельных губах или ненароком повернутая в изящном жесте длинная рука. Он никому не позволял считать себя лучше него. Сехун всегда поражал масштабными планами, которые неизменно никогда не воплощались в жизнь, и наплевательским отношением к любой не заинтересовавшей его буйную, ветреную натуру работе. Он частенько закатывал глаза и пускал издевательские смешки в тех, кто указывал ему, что и как делать. Этот нескончаемый пофигизм пропитывал каждое его действие, и порой людям казалось, что не существовало для него ничего, что смогло бы вытеснить из его взгляда вечную тоску и отрешенность, заставлявших душу разгораться пламенем от случайно пробежавшей искры. Но они ошибались. Сехун всегда проявлял странные методы заботы. Порой он быстрым движением руки в тридцатиградусный мороз срывал с Лухана наспех завязанный шарф и, остановившись, перевязывал его правильно, заставляя всю группу в недовольстве топтаться на месте и кидать злобные взгляды в Лухана. Он часто пытался теплыми пальцами отодвинуть руки Сехуна, пока его лицо заливала краска, которую он вечно списывал на мороз, а не на предательски близкое расстояние между их телами. Такое, что пар, вылетающий из синих замерзших губ Сехуна, опалял и без того красные щёки. Но Сехун метким жестом смахивал руки. Он ворчал, поднимая лукавый взгляд исподлобья, что Лухан больше сопротивляется, чем помогает. И Лухан сдавался. Чувствуя промерзшие насквозь пальцы ног в осенних сапогах и учащенное горячее сердцебиение, которое отдавалось в ушах тихим звоном, он из раза в раз сгорал от пламени в зимнюю стужу. Стоя красный, словно рак, он, желая укрыться от недовольных взглядов таких же продрогших согруппников, смотрел всегда только на Сехуна. В эти темные и глубокие глаза, на небольшую морщинку на переносице, когда тот хмурился, в сотый раз перевязывая обледеневшими от минусовой температуры пальцами шарф, на эти смольные, чуть выбивающиеся из-под шапки волосы и длинные кукольные ресницы. Тогда Лухан смущался этих моментов, а теперь, а теперь ему больно было об этом вспоминать. Сехун всегда страдал манией к эксплуатации чужого труда, а также чувством собственничества. Завидев потенциальную опасность, он скорее рефлекторно, чем сознательно обвивал сильные руки вокруг талии Лухана, прижимая того максимально близко так, что Лухан напрягшимися мышцами спины чувствовал рельефное тело, скрытое невесомыми тканями одежды. Тот грозным взглядом впивался в «противника», заживо сжигая его в котлах преисподней. Хватка Сехуна только усиливалась, стоило Лухану непроизвольно дернуться в сторону. Из-за чего его ребра хрустели от напора, а дыхание сбивалось, заставляя дышать урывками и медленно сходить с ума от близости. Заставляя кожу плавиться, словно воск всякий раз, когда по ней проходили ледяные ладони где-то на уровне живота и медленно выдыхать, чувствуя в русых волосах неизменно мягкую улыбку и довольный прищуренный взгляд. Сехун всегда был собственником. Сехун всегда был прекрасен. Когда он был ледяным, словно снежный принц, одним взглядом царапая кожу словно наждачкой, позволяя только любоваться собой, только смотреть, и никогда не прикасаться. Когда он был разгорячен, словно текущая лава. Горячий и желанный с темными глазами и кривой усмешкой, вводившей в экстаз. И когда казалось, что можно обжечься, и когда казалось, что можно расколоться, Лухан всегда желал его. Сехун всегда был особенным. Порой, лежа в кровати, он свешивал шикарные длинные ноги на пол, и чуть приподнимаясь на локтях, устало подзывал Лухана своим хриплым и неизменно глубоким голосом. Он пальцем аккуратно подманивал его, пока лучезарная улыбка постепенно согревала его губы. И стоило Лухану только приблизиться, как его тут же сгребали в охапку и прижимали близко-близко, так, что дыхание захватывало, а земля уходила из-под ног при одном взгляде на эти по-аристократически очерченные скулы, о которые, казалось, можно порезаться. И тогда, затаив дыхание, словно пара нашкодивших подростков, они лежали, позволяя рукам играться в волосах, а домашним ароматам заполнять их сердца. И Лухан позволял себе подобную роскошь — касаться шедевра. Шедевра, созданного не для него одного, а для всех. Но в такие моменты мягкий и лояльный Лухан тоже оказывался наглым собственником. Лухан тихо подминает под себя ноги, позволяя ветру наполнять его лёгкие таким родным, но уже забывшимся запахом, а ведь раньше и он так пах. Пах О Сехуном. Лухан резко одергивает руку от выпирающих молочных ключиц спящего Сехуна. Он не хочет, чтобы тот проснулся. Режущая боль наполняет его грудь, когтями впиваясь в сердце, заставляя невольно испустить вздох схожий со всхлипом. Он прикусывает кулак, с силой впиваясь в него зубами, желая заглушить саднящую душевную боль физической. Это больше не его Сехун, но он так и не смог с этим смириться. Горло разрывают сдавленные эмоции, заставляющие его поднять голову к выцветшему потолку, смаргивая ненужную влагу. Он напрягает все мышцы тела, ладонями ощущая прохладу, стоящую в комнате и постепенно выветривающую его любимый запах. У Сехуна слегка подрагивают ресницы, и кривая линия проходит по его гладкому лбу. Темные брови сдвигаются на глаза, и он меняет позу во сне, отчего Лухан в испуге шарахается на другую сторону кровати. Ему холодно даже в теплом кожаном жилете, и он ощущает толпу мурашек, бегущих между тонкими позвонками. Он прижимает коленки груди, складывая на них подбородок. Сехун медленно дышит во сне, почти неслышно втягивая аккуратным носом холодный воздух, и, сбросив одеяло до пояса, вертится в попытках найти более удобную позу, отчего становится видно, как его рельефные, ничем не скрытые мышцы перекатываются под матовой кожей. Черные, словно крылья ворона, волосы в сумраке комнаты сильно контрастируют с его бледной кожей, подчеркивая впавшие от недоедания щёки. Во сне Сехун не издает ни малейших звуков,снова создавая в голове Лухана образ античного шедевра, к которому, правда, и он сам теперь не может прикоснуться. Он проводит рукой у себя по волосам, до боли сжимая корни и всячески стараясь пересилить желание. Прикусывает язык и плюёт на время, текущее сквозь его замерзшие пальцы. У Сехуна продолжается жизнь, и Лухан видит это по мерно вздымающейся груди и свободному сну. Завтра он проснется здоровый, возможно счастливый, и, чуть приподнявшись в своей любимой манере на локтях, в первую очередь ленивым взглядом пройдется по комнате. Спустя пятнадцать минут тихо встанет и босыми ногами, сладко зевая, пойдет заваривать чай, так как запах кофе не переносит с детства. Завтра у Сехуна продолжится жизнь, с появлением солнца начнется день, который вновь превратится в рутину и войдет в историю как самый обычный. У Сехуна все как всегда. А у Лухана… А у Лухана дорогие контракты и дешёвый кофе по утрам, который так ненавидит Сехун. Злые менеджеры, требующие невозможного и нескончаемые суды, требующие невозможного в квадрате. Липовые недельные друзья, но настоящие глубокие морщинки на переносице, когда он морщится. Скандирующие его имя фанатки, рвущие связки до хрипоты, и бывшие хорошие знакомые, забывшие его. Сухие, выжженные перекисью льняные волосы, вечно подвергающиеся лаковым терапиям и по которым Лухан лишний раз избегает проводить рукой. Грустные глаза и ненастоящая улыбка, такая же липовая, как друзья, и такая же продажная, как дешёвый кофе, от которого Сехун вечно воротит нос. А у Лухана жизнь, знаете, такая серая и блестящая. А ещё такая же холодная, как тот особенный зимний день, и пустая, как та самая банка из-под дешевого кофе. Потому что без О Сехуна. А у Лухана мечта: зарыться носом в смольные волосы и глубоко, до режущей боли в лёгких, вдыхать аромат мелиссового чая, полностью утопая в нем. Тонкими пальцами впиваться в сбритые у шеи волосы, ладонью проводить по ним, чуть надавливая на шею, чтобы приблизительно сравнять их рост. А у Лухана нестерпимое желание: прижаться крепко-крепко к сильной спине, сцепив руки в мертвой хватке на животе и грудью ощущать сильное, глубокое дыхание и ускоренный стук сердца, столь редкий для Сехуна, и столь особенный для Лухана. А у Лухана, по-моему, проблемы, потому что он до острого покалывания в пальцах хочет провести рукой по точеным скулам и нежно коснуться трепыхающихся ресниц коралловыми губами. А Лухан, кажется, умирает, потому что больше не представляет себе, как просыпаться по утрам без тихого глубокого шепота между лопаток и нежных мимолетных поцелуев куда-то в ключицу. А Лухан, черт возьми, плачет, стирая ледяными пальцами соленую слезу и отчаянно заглушая всхлипы в свою серую футболку, потому что нельзя. Нельзя превращать воспоминания в мечты… Но он без этого уже не может. Он тихо встает, тяжестью воспоминаний придавленный к полу. Руки трясутся, и из губ вылетает болезненный смешок. Где же, Лухан, твоя хваленая выдержка? Он скребёт подошвой дорогих ботинок по полу, наугад продвигаясь к двери, и без света прекрасно помня её месторасположение. Его сердце сдавливают болезненные тиски, а он только и может, что повесить голову, покорно смиряясь со всем, что у него есть. Лухан тихонько захлопывает дверь, и хлюпающие шаги, возможно навсегда, растворяются в тихом похрустывании опавших грязных листьев. И сквозь легкий предрассветный туман ещё пару секунд можно уловить чуть сгорбившийся печальный силуэт, который спустя пару мгновений растворяется в запахе рассвета. А Лухану не раз говорили, что нельзя оборачиваться назад, нельзя даже пытаться оборачиваться назад, потому что жизнь — это улица с односторонним движением, по которой нескончаемым потоком тянутся воспоминания, насквозь пропахшие едкими выхлопами от несущихся по автостраде машин. Но он пропускал эти слова мимо ушей. И лишь одно Лухан знает точно: он насквозь пропах кофе, тем самым, который так ненавидел Сехун.