Чёртова кукла.

Почти всю дорогу до Петербурга солнце золотым мячиком прыгает по верхушкам деревьев над трактом. Перед глазами раз за разом встает картина торопливых сборов. Выпотрошенные ящики секретера, разбросанные в спешке вещи. Тусклый блеск серебряного тиснения на корешках купленных в лавке Свешникова книг. Плотные, ещё не разрезанные томики. Когда выбирал их, с удовольствием вдыхал густой запах типографской краски. Улыбался, воображая, как будет рад отец получить только-только наделавшие шума в столице «Повести Белкина». Как забавно будет дразнить Аню, притворяясь, что читаемая книга куда интереснее той, которая досталась ей. А теперь… Теперь только ломота в висках и накатывающая раз за разом тихая ярость. Всё к чёрту! Нет, нельзя было оставаться. Как будто ошейник железный нацепили и на цепь пристегнули. Ненавижу. До стыдных, детских слёз. Заставу миновали, когда солнце окунулось в малиновое зарево над горизонтом. Улицы почти пусты. В первых сумерках один за другим зажигаются фонари. — Стой! Кучер натягивает поводья и сани, немного покачнувшись, замирают. — Послушай, я здесь сойду. А ты направляйся к дому. Переночуешь в городе, а завтра с утра — в поместье. Всё понял? — Точно так, не извольте беспокоиться. Ещё какие приказания будут? — Нет. Трогай! Кипящее внутри бешенство душит, давит. Редкие прохожие с удивлением оглядываются на почти бегущего по проспекту кадета. В конце концов, быстрый шаг сменяется бегом. Холодный, колючий воздух обжигает лёгкие. Ноги то и дело скользят на раскатанном за день ледяном насте. Одно неловкое движение и правый локоть пронизывает острая боль при падении. Хриплое дыхание вырывается белесым облачком пара. Без особых усилий удаётся приподняться и усесться, опершись спиною о фонарный столб. Перед глазами пляшут красные кольца. Расплываются, туманят взор. Через несколько минут спину и затылок пронизывает холод оледеневшего чугуна. Но так даже лучше. Холод тонкими иглами протыкает жаркую ярость внутри. Пьёт её, высушивает до остатка. Красные пятна мало-помалу завершают свою безумную пляску. Тусклый жёлтый свет приобретает очертания витрины, причудливо разукрашенной морозными узорами. Странно знакомой витрины. Ноги как ватные и слегка подгибаются после быстрого бега, и недолгого сидения на снегу. Так и есть. Это она. Когда дверь отворятся, задевая нежно звякнувший колокольчик, это удивляет куда сильнее, чем ежели бы оказалось, что она заперта. Одна ступенька, и отворятся вторая дверь. Глаза щурятся от непривычно яркого после густых уличных сумерек света. Мужчина в пикейном жилете и в конторских нарукавниках поднимает голову от толстой расходной книги, куда ещё мгновение назад что-то неспешно записывал. — Чем могу служить? — с некоторым удивлением спрашивает он. Голос у него низкий, говорит он с мягким акцентом. Не иначе как француз. — В общем-то я… Глаза пробегаются по полкам, несколько пустоватым, но не растерявшим свою пёстроту и нарядность. — Не почтите за неучтивость, молодой человек, но лавка почти закрыта. Весь Петербург празднует, и я позволил себе задержаться в лавке вовсе не потому, что не уважаю обычаи страны, где я имею счастье обрести вторую родину. Но так уж сложились обстоятельства, и я вовсе не ожидал, что в столь поздний час кто-то решится делать покупки. Он вопросительно смотрит, смешно приподняв бровь и несколько склонив голову набок. Вкупе с кудрявым коком это придает ему сходство с любопытным петухом. — Да, время для покупок не самое подходящее. Но… так уж сложились обстоятельства. Улыбка и учтивый тон, кажется, смягчают приказчика. Он аккуратно закрывает книгу, щелчком захлопывает крышку чернильницы и поудобнее устраивает перо, чтобы не испачкать прилавок чернилами. Упершись обеими руками в столешницу, он немного наклоняется вперёд. — Итак, чему могу служить Вам? — Там, в витрине была кукла… Ну, такая… Слова неожиданно куда-то пропадают, и остается только неопределенно развести руками. Приказчик с понимающей усмешкой кивает. — О, я, кажется, знаю, о какой кукле идёт речь. Один момент. Он вытаскивает из жилетного кармашка луковицу часов на цепочке. Приткнувшись к золоченому корпусу позвякивает нанизанный на эту же цепочку простенький ключ. Направляясь к стеклянным створкам витрины, приказчик значительно потрясает указательным пальцем левой руки. С лёгким скрипом витрина распахивается, и он с видом чуть нарочитой осторожности обеими руками почтительно вынимается большую коробку. Ловко опрокинув ее дном на подставленную ладонь, он торжественно направляется с нею к прилавку. — Вот, извольте видеть. С шёлковистым шорохом коробка опускается на столешницу. Вблизи она чудесно хороша. Перчатка легко соскальзывает с руки. Пальцы касаются нежных кружев, золотистых волос, прохладной щеки с лёгким румянцем. — Работы Каммера и Рейнхарда. Лучший в Европе бисквит. Рука вздрагивает и немедленно отдергивается назад. И отчего-то становится неловко, как будто кто-то чужой заглянул в письмо через плечо. — Да, удивительное мастерство. — Потому и цена довольно высока. Но если Вы обратите внимание… — Постойте. Я беру её. — И предупреждая готовые сорваться с губ слова приказчика. — О цене я осведомлён. Ассигнациями возьмёте? — Разумеется. Прошу прощения, но мне нужно свериться с курсом и выписать надлежащий счет. Нарядная коробка лежит на прилавке, матовые блики от потрескивающих свечей играют на её боках, задевают ворох лазурного шёлка, оборачивают волосы тугих локонов в нити золота. Вежливое покашливание раздаётся совсем рядом. — Счёт готов, изволите расплатиться? — Да, конечно. Ассигнации аккуратной стопкой ложатся на прилавок одна за другой. Приказчик внимательно наблюдает за каждой из них. Когда опускается последняя, с почтительной улыбкой кивает и достаёт откуда-то с верхних полок крышку. Быстро и умело он перевязывает коробку широкой атласной лентой и, приподняв брови, спрашивает: — Может быть изволите открытку с пожеланиями приложить на добрую память? — Нет, благодарю Вас, сударь. — Тогда позвольте пожелать Вам счастливого Рождества и выразить надежду, что приобретение, сделанное в нашем магазине станет приятной неожиданностью для того, кому оно предназначено. — Спасибо. На улице совсем темно. Пальцы, продетые под лентою, быстро коченеют даже в перчатке. Потому коробку то и дело приходится перекладывать из руки в руку. Холодно. Ноги промёрзли так, что кажется будто босиком ступаешь по льду. Зато голова удивительно ясная. Всё так чётко и определенно. По крайней мере, на ближайшие пару часов. Колотить кулаком в дверную раму приходится довольно долго. От пары пинков ногою зябко дрожат оледеневшие стёкла. Неужто сторож уже уковылял во флигель? Вот так незадача приключится, если окажется, что некому отпереть дверь. Придётся идти на поклон к кастеляну на квартиру. Но лучше выдержать объяснения с ним, чем идти сейчас домой. Потом. Завтра. Но не сейчас. Теперь, когда всё определилось, необходимо принять решение. Очень простое и необходимое. Иначе как жить дальше. Совсем рядом раздается глухой голос, заставляя вздрогнуть всем телом от неожиданности. — Погоди, чего колотишь как бешенный? Ходют, бродют… Чего дома не сиделось? И это в пресветлый-то праздник, — продолжает бормотать сторож, с кряхтением отпирая последний замок. Весь его облик, от седых бакенбардов до перевязанной пуховым платком поясницы, полон негодования. Объясняться с ним недосуг. Коротко кивнув и придерживая коробку обеими руками, быстрым шагом направился к лестнице. Тяжело переступая со ступеньки на ступеньку, одной рукой принялся распутывать башлык. Слушая, как в отдалении звякают замки, щелкают задвижки. Как гулко шаркают по гранитному полу шаги сторожа, под аккомпанемент недовольного ворчания. Длинный, темный коридор старательно разлинованный полосами голубоватого света, льющегося из окон. Резко скрипнув распахивается дверь. Ряды аккуратно застеленных кроватей. Тени оконных рам на стенах. С тумбочки что-то падает с гулким стуком, пока коробка пристраивается поудобнее. Дай Бог, чтобы не чернильница. Или хотя бы пустая. А впрочем, это всё равно. Кровать жалобно скрипит раз, другой. Скомканная тонкая подушка наконец-то устроена под затылком. Как тихо. Часы отбивают восемь ударов и возобновляют мерное тиканье. «Возвратиться — следу нет… возвратиться — следу нет…» — крутиться бесконечной каруселью в голове. Пусто, тихо и холодно. В груди как будто ледяной ком перекатывается. Кончить всё это разом. Оборвать тонкие ниточки, одну за другою. Как будто и не было ничего. Вырвать страницу за страницею. Ведь и не было ничего. Фантазия, выдумка, небылица. Разве прошлое нельзя вымарать из памяти? Забыть тот холодный ужас отчаяния, который подкатывал к горлу в тихом, замершем на цыпочках доме. Не было, не было… Ничего не было. Не думать, не вспоминать. Господи, не дай сойти с ума. А её выставят на сцену, как в витрину. Сможешь оплатить дорогую игрушку — она твоя. И ничего нельзя переменить. Хоть из кожи вон. И к чёрту! Затёкшее тело повинуется неохотно. В темноте лента никак не развязывается. Приходится сдирать её, приминая углы коробки. Она лежит внутри тёмным, бесформенным ворохом. По пальцам скользит мягкий, шелковистый локон. Коробку приходится придержать правою рукою, доставая её оттуда. Как раз у самого подоконника ладонь скользит по холодному, гладкому металлу. Это небольшой бюст, если судить по весу — чугунный. Он удобно ложиться в руку, упираясь подбородком литой головы в сгиб между большим и указательным пальцем. Третья тумбочка от прохода. Следует поставить его на место. После. За двойной рамой окна рождественская ночь. Облака драными лохмотьями висят над Петербургом. В прорехи выглядывают любопытные круглоглазые звёзды. Рожок луны то и дело вспарывает тёмный покров. Света как раз довольно, чтобы ясно разглядеть матово-бледное лицо и мерцающие агаты глаз. Какое спокойное, безмятежное лицо. Во тьме неожиданно чётко прорисовывается силуэт тонкой, маленькой руки с хрупкими пальцами. Всего-то и нужно — покрепче сжать бюст, занести его повыше и… Чугун с лёгким стуком опускается на подоконник. Пальцы отчего-то немеют, а ладонь делается влажной. А эта чёртова кукла всё также отрешенно смотрит куда-то, нимало не заботясь о том, что чья-то рука дрожит не в силах прикоснуться к ней. Конец