Чёртова кукла.

Дом на взгорке походил на ванильный пудинг, украшенный пышно взбитыми сливками. Но это только издали. В самой близи пришлось щурить глаза, спасаясь от невыносимо яркой белизны снега, оживляемой брызгами разноцветных искр на оледеневших окнах и гроздьях сосулек под козырьком крыши. Когда шагнул в прихожую, вслед за рванувшимся в тепло любопытным холодным облачком, снова помянул пудинг: даже в прихожей стоял невыносимо густой, сладкий запах ванили. Вокруг вскипела обычная суета. Егор принял шинель, башлык и фуражку. Замер в ожидании приказаний. — А что отец, разве нет его дома? — Никак нет-с, Владимир Иванович. Они с барышней изволили с утра самого с визитом к Долгоруким отбыть. Думали быть к Вашему приезду. Но вот отчего-то задерживаются. Изволите направить человека к Долгоруким с извещением о Вашем прибытии? — Нет, оставь это, — рука уже легла на ручку двери в гостиную. — Вот ещё что, распорядись там, чтобы вещи перенесли в мою комнату. — Не извольте беспокоиться, барин. Сей же момент будет исполнено, — кланяется Егор. В углу гостиной, рядом с окном, привольно раскинула колючие ветки красавица ель. Рядом на полу в коробках лежат ещё не вынутые из папиросной бумаги игрушки и свернутые в толстые жгуты гирлянды. Ещё не украшали, стало быть. Ждали. Подошёл к ёлке, вдохнул полной грудью. Свежий хвойный запах тут же защекотал в носу. Чихнул. Тронул ершистую ветку. Сковырнул янтарно блестящую смоляную слезу. Положил в рот, разжевал. Терпкий маслянистый вкус разлился по языку. Вот и дома. Хорошо. Ещё раз вдохнул ёловый аромат. Покойно. Легко. Принялся бродить по гостиной, исследую сдвинутые с привычных мест предметы. Вот кресла выстроились в ряд под окнами. В одном корзинка с рукоделием. Верно Раисы Ильиничны, укатившей в Петербург на время каникул. Всё такая же рассеянная. Теперь, поди, вся обыскалась её, и наплакалась вволю. Ах, милая, мечтательная Раиса Ильинична, не способная сдержать слёз умиления даже над уже читаным романом. На рояле аккуратными стопками сложены ноты. Романсы, пьесы, этюды… За спиной раздаются чьи-то тяжелые шаги. Обернулся. — Ох, барин, Владимир Иванович! — у открытой двери замерла Варвара с густым румянцем на щеках. — А уж как господин барон Вас ждал! Как ждал! — Здравствуй, Варенька, — глядя на нее нет никакой возможности удержать улыбку. — Они с Аней поутру отправились с визитом к Долгоруким. В час обернуться должны были. Время-то уже к обеду, а их все нет. Может, пошлёте человека узнать, что стряслось? — Видно придется. Пусть Григорий — или кто там свободен — верхами отправляется немедля. — Сейчас и передам Ваш приказ. Она не успевает даже повернуться, когда из прихожей доносится шум и голоса. — Приехал, говоришь… Да погоди ты со своею шубою! — раздается сердитый голос отца. Через несколько мгновений он проходит мимо отошедшей в сторону Варвары в гостиную. — Володя, сынок, — шагает вперед, крепко обнимает. От воротника его шубы пахнет морозом и табаком. Отстраняется, долго с улыбкой разглядывает. Потом качает головою. — Ты все растешь. Вытянулся уже с коломенскую версту. Видно в деда твоего, отца Верочки. И всё больше становишься на него похож. — Здравствуй, отец. Он берет обеими руками за голову, целует в лоб. Глаза его подозрительно блестят. Тут же отворачивается и утирает их. — Добро. Сейчас велю накрывать на стол. И так с обедом припозднились. Там и расскажем мы тебе о наших злоключениях. Правда, Аня? — оборачивается отец к двери. Она стоит в дверном проеме, не решаясь войти. После слов отца нерешительно трогается с места, вытаскивает их муфты правую руку, протягивает вперед. Но тут же смутившись отдергивает ее, останавливается и коротко приседает. Морозный румянец на щеках становится ещё гуще, разливаясь вниз по всему лицу. — Здравствуй, Аня. Залитая румянцем щека холодная и гладкая. Губы едва успевают прикоснуться к ней. Аня немедленно отшатывается в сторону, в растерянности переводит взгляд на отца. И вдруг, срывается с места и бежит к лестнице, ведущей на второй этаж. — Ну вот, похоже ты смутил её, — с укоризной смотрит отец. — Растёт… Ещё год-другой и превратится в настоящую барышню. С Лизонькой Долгорукой уже у них какие-то секреты. Чуть соберутся вместе — всё шушукаются. Он мнёт в руке меховой картуз и чему-то улыбается. Покачав в задумчивости головою выходит из комнаты, на ходу окликая камердинера: — Егор! Через четверть часа обеденный стол накрыт. Отец в необычайно добром расположении духа принимается рассказывать о визите к Долгоруким, не забывая отдать должное грибному борщу и пирогам. — … так что доехали туда без приключений. Вручили Марье Алексеевне и Петру Михайловичу пригласительные билеты и уж думали, что только нас и видели. Но не тут-то было! Надо же такому приключится — как раз в ту же пору заехал к ним приказчик от мануфактурщика, привез ткани, выбранные княгиней намедни в лавке. И вот, кони его чего-то испугались, да понесли. Как же ты думаешь они остановились? — Отец берет драматичную паузу. — Врезались в наши сани! Они, конечно же, перевернулись. Сбруя порвалась, кони испугались и поволокли сани по двору. Шум, гам, дворня без толку бегает. Еле-еле конфуз сей разрешился. Аня слушает рассказ отца, время от времени исподтишка бросая быстрые взгляды. Встречаясь глазами смущается. Щёки её так и пламенеют. Это ужасно забавно и больших трудов стоит скрыть улыбку. После обеда отец велит нести стремянку. Не проходит и пяти минут как Никита вносит её в гостиную. Он сильно подрос и раздался в плечах. Почти на пол головы обогнал и стал похож на молодого медведя двухлетку. Такой же большой и неповоротливый. Аня присаживается на корточки у коробок с игрушками и принимается доставать их по одной, осторожно разворачивая папиросные обёртки. Добравшись до расписного фарфорового яблока она берет его за шёлковую петельку и подходит к ёлке, раздумывая куда бы пристроить. — В какой коробке звезда? От этого простого вопроса она вздрагивает и покрепче хватается за игрушку, как будто боится её уронить. Оборачивается к коробкам, растерянно разглядывает их и, наконец, неловко пожимает плечами. — Я не знаю. — Потом глубоко вдыхает и осмеливается поднять глаза. — Она сверху должна лежать где-то. В прошлом году её снимали последней. — Ладно, сейчас найду. Аня с видимым облегчением отворачивается к ели и принимается одевать яблоко на ветку. Звезда лежит в плетёном коробе с сорванной когда-то крышкой. Папиросная бумага ломко хрустит под пальцами, обнажая острые хрустальные лучи. Подтянув стремянку поближе к дереву и попробовав надежно ли она упирается в пол, можно начинать подъем вверх. Верхушку удается зацепить со второго раза. С небольшим усилием звезда насаживается на неё. Теперь следует осторожно отпустить её, чтобы не выстрелить хрупкою вещицею в стену или потолок. И вот звезда легонько покачивается на самом верху, разбрызгивая радужные искры по белоснежному потолку. Как быстро темнеет зимою. И не заметил когда зажгли канделябры. Между колючими ветками мелькает голубое платье Ани. Вот тонкие руки в белых кружевных манжетах потянулись вверх, пристраивая птицу сирин, усыпанную блёстками. Никак не дотянуться. Наверное, она становиться на цыпочки, потому как вслед за руками между ветками протискивается голова. Косички цепляются за усеянные иголками ветки. От усердия прикушена нижняя губа. Наконец птица водворена на надлежащее ей место и Аня исчезает за пологом разлапистых веток. — Ну, как справляетесь? Помощь не нужна ли? — раздается голос отца. Он стоит у стремянки, попыхивая трубкой и придавив локтем к боку небрежно свёрнутую газету. Из-за ели выглядывает Аня и качаете головой улыбаясь. — Но вы же до поздней ночи возиться будете! Я всё-таки кликну Полину, так дело пойдет быстрее. Призванная на помощь Полина — ровесница отцовской воспитанницы. Но выглядит куда как старше своих лет. Рослая, с толстой отливающей бронзой косою и капризно поджатыми губами. Она манерно подает игрушку за игрушкою, не забывая то томно вздохнуть, то лукаво стрельнуть глазами. С украшением ели действительно затянули допоздна. Уже засыпая в пахнущей свежестью кровати, улыбнулся, вспоминая как Аня то и дело заливалась краской и отводила глаза, стоило встретиться с нею взглядом. Проснулся утром оттого, что, как следует, выспался. Потянулся до сладкой ломоты и опять упал в подушки. В столбе света среди пляшущих пылинок закружилось пёрышко. Часы на столе пробили половину одиннадцатого. Да, разве что в Сочельник отец не станет выказывать неудовольствия тем, что проспал завтрак. Но подниматься всё же пора. Того и гляди, пришлёт Егора или ещё кого, чтобы разбудили к обеду. В самом приподнятом настроении вышел на балюстраду, вдохнул уже знакомый ванильный запах, отчего под ложечкой засосало от голода. Весь дом полон света и какого-то истинно предпраздничного умиротворения. Спускаясь по лестнице услышал доносящиеся из гостиной голоса отца и Варвары. Замер на месте, прислушиваясь. — К вашему возвращению стол уже накрыт будет, можете не сомневаться, Иван Иванович. Уж как литургию-то отстоите, так и домой. К тому времени и сочиво, и коливо, и взвар с постным молоком — всё-всё поспеет. — В этом я ничуть не сомневаюсь, Варя. На твоё умение и расторопность всегда можно положиться. Я ведь спросить у тебя хотел, как обстоят дела с праздничным обедом. У нас, знаешь ли, гости званы. — Как же я могла забыть, барин? И с обедом управимся — княгинюшке, соседке Вашей на диво, повару их на зависть. — Ну, ну… ты уж не перестарайся, не гоже гостей смущать хвастовством, — довольно смеется отец. — Да господь с Вами, барин! Я же не из гордыни, а только… и дебют будет Аннушкин, и… Хоть казните меня, Иван Иванович, только проходимец и пройдоха их поваришка, чёрт не русский! От нашей снеди нос воротит, кривится — всё ему «Варвара нортюр», да «Варвара нортюр»! * Смех отца, кажется, разносится по всему дому. — Ох, насмешила, Варя, — голос отца прерывист. — Так откуда же мне знать, что ему не так? С чего он меня поминает через слово? Уж не знаю, чем я ему не угодила, да только девка дворовая Долгоруких Акулька видела, как французишка этот потихоньку миску шкварок стянул, да за конюшней лопал так, что ажно за ушами трещало! А на людях вон какой — всё пыжится, всё надувается! — Ладно, будет, — прерывает поток Вариной филиппики отец. — Если будет в чем-то нужда, дай знать, я отправлю человека в Двугорск, а то и в Петербург. Но только чтобы завтра всё было готово в срок и в достойном виде. — Даже не сомневайтесь, Иван Иванович. Расстараемся на славу, позору не допустим. — Вот и славно. Да, кстати, ты Аннушку не видала? — Как же не видала? Видала. Они с Никитою на кухню забегали; свечи им, вишь, понадобились. Так теперь наверное в театральной зале. Аня-то себе места не находит. Бродит по дому всё стихи бормочет. Боюсь я, барин, как бы не заболела. — Об этом не тревожься. Как-никак у неё дебют. А всякая хорошая актриса перед любым выходом на сцену волнуется. Ну, добро, коли так. Вот ещё что я хочу знать, Варвара… Последние слова отца отчего-то отозвались ноющей болью под ложечкой. И в ту же минуту из-за угла, как Петрушка из коробочки, выскочила Полина, едва различимая за грудой глаженого белья. Только поднявшись на пару ступенек, она заметила неожиданное препятствие на лестнице. Замерла на месте и открыла было рот, но увидев прижатый к губам палец и сурово сдвинутые брови, тут же его захлопнула. Не догадавшись спуститься вниз, она вжалась в стену, прижимая стопку белья к себе. Едва-едва с нею разминулся. Ноги сами собою понесли по длинному коридору к двери в самом его конце. За этой дверью скрывались кулисы домашнего театра, коим изрядно увлекался ещё дед. Балеты, поставленные на его сцене, славились не только на весь уезд, о них говорили даже в Петербурге. А однажды представление почтил своим присутствием Александр Павлович с супругою, бывший тогда ещё Великим Князем. Покойная бабка не разделяла увлечения деда. Больше того, как поговаривали в доме, страсть деда к балету, которая распространялась и на крепостных танцовщиц, стала главной причиной того, что долгие десять лет она прожила в Петербурге, только изредка наезжая в поместье. Только разбивший деда удар и невозможность по этой причине далее заниматься театральным делом, вернули её к семейному очагу. Дверь, с торчащим в замке ключом, оказалась приоткрыта. Скрипнув давно не смазанными петлями, она кряхтя отворилась. Пыльные тяжелые завесы кулис; одетые в полотняные чехлы, а то и просто укутанные в отрезы ткани декорации; стоялый дух нежилого помещения и стойкий запах театральных красок — всё это выдавало запустение и забвение, длившееся не один год. Среди этого сонного уныния неожиданно звонко доносятся голоса откуда-то со стороны сцены. Осторожно ступая по скрипящему от каждого шага рассохшемуся полу, остановился за дощатой перегородкой, которая, ежели судить по окошку со сломанной перекладиной крестовины, была бутафорским домом. Сквозь это окошко отлично видна почти вся сцена и часть зала с рядами кресел и скамьями, накрытые уже знакомыми чехлами. На сцене, чуть ближе к правой кулисе, установлен стол и резная скамья. На этой скамье, нервно перебирая растрепанную косу, сидит Аня, сосредоточенно всматриваясь в забранное старинной бронзовой рамой зеркало, помутневшее от времени и даже кое-где покрытое темными пятнышками. Весь стол заставлен свечками самых причудливых форм и размеров. Толстыми и тонкими, совсем новыми и оплывшими уже почти до огарка. Есть даже одна венчальная свеча, правда, немного кособокая. Аня тяжело, совсем как взрослая, вздыхает и, обращаясь куда-то вниз, говорит: — Давай я ещё раз прочту, Никита. Мне всё кажется, что дурно выходит. — Читай, коли охота. Только как по мне, то у тебя с каждым разом всё лучше выходит — хоть уже слышал сказку эту не раз, а мороз по шкуре так и бежит, когда самое жуткое-то случается. Вытянув шею удается разглядеть сидящего на полу Никиту в той части сцены, что до того была не видна. Он сидит скрестив ноги, подпирая лохматую светловолосую голову руками, упершись локтями в колени. С грохотом отодвинув скамью, Аня встает из-за стола. Одной рукой она упирается в столешницу, другой сжимает косу. Вдохнув полной грудью, как будто собираясь прыгать с мостков, она начинает: — Вот примчалися… и вмиг Из очей пропали: Кони, сани и жених Будто не бывали. Одинокая, впотьмах, Брошена от друга, В страшных девица местах; Вкруг метель и вьюга. Возвратиться — следу нет… Виден ей в избушке свет: Вот перекрестилась; В дверь с молитвою стучит… Дверь шатнулася… скрыпит… Тихо растворилась… Высокий, звонкий голос разносится по пустому залу. Эхом спускается из-под купола потолка. И уже не белый день, а тревожная полночь вокруг. До смерти перепуганная девушка молит святых заступников о спасении души и тела. Страшно скрежещет зубами восставший из гроба мертвец. И в голосе проносится шальная мысль:, а не обернуться ли, чтобы глянуть нет ли кого за спиною? … Снова бледность на устах; В закатившихся глазах Смерть изобразилась… Глядь, Светлана… о творец! Милый друг ее — мертвец! Ах! …и пробудилась.** — Ох ты… Вот это да, — разрывает повисшую напряженную тишину голос Никиты. — Жутко-то как. Дед Еремей своими байками такого страху не всякий раз нагонит. Только тут влажные ладони пронизывает боль, от впившихся в них ногтей. — Да будет тебе, Никита, — смущается Аня, но голос у неё счастливый. — Ты всегда меня хвалишь, даже когда у меня плохо выходит. А тебе всё хорошо. — Во всех этих актёрских премудростях я не дока, то правда. Но только когда ты стихи читаешь или поёшь, оно всегда так… — Никита замолкает на мгновение. — Прям за душу берёт. Вот погоди, станешь актрисой, поступишь в театр — не один я тебе это говорить буду. — Ой, Никита, когда это будет. Да и будет ли. Чтобы стать актрисой, нужно быть очень талантливой. И учиться многому премногому. — Это само собой. Только коли мне не веришь, то вот завтра вечером, когда перед Долгорукими выступишь, то и узнаешь, годишься ты в актрисы или нет. Боишься, поди? — Боюсь. Жутко трушу! — садится на лавку Аня. — Хорошо что выступать в гостиной придется, и Иван Иванович рядом будет. Если бы на сцене пришлось — я бы просто от страха умерла. — Тогда зачем ты на сцене репетируешь? — Дядюшка говорит, что к сцене привыкать надобно. Чтобы потом, в будущем не заробеть и не испугаться. — Вот оно как. — Но это всё равно. Я так боюсь сбиться или ошибиться. Иван Иванович так ждёт этого выступления, так надеется. Что если я провалюсь и опозорю его? Стыдно то как будет! И дядюшка расстроится. Страшно подумать. — Вот и не думай, — Никита подходит к ней и усаживается рядом на корточках, отчего их головы оказываются почти вровень. — Тогда лучше думай о чем хорошем, радостном. Вы ведь с барином после Рождества в Петербург собираетесь? — Да, верно. Ему давеча пришло письмо от старинного приятеля. Он пишет, что будет хлопотать о том, чтобы я получила рекомендации для занятий с лучшими репетиторами из столичных театров. А ведь они, Никита, с актерами самыми настоящими каждый день занимаются! — Так выходит, что ты едешь в Петербург в актрисы поступать? — Что ты, Никита! — легко смеётся Аня. — Кто же меня возьмет так вот, просто? Сначала учиться стану, а уж затем, когда обучение закончится, и станет ясно быть мне актрисой или нет. — Видно сильно ты хочешь стать актрисой, — отчего-то вздыхает Никита. — Конечно хочу! Это же так замечательно — быть то принцессою, то русалкою, то героиней… Как будто в сказке чудесной живешь. Она говорит что-то ещё радостно, вдохновенно. Но отчего-то ни слова не различить. И страшно режет шею ворот мундира. Попавшаяся на пути девка с пустым подносом, стоило только бросить на неё взгляд, переменилась в лице и опустила глаза. Следом полетел её громкий шёпот: — С нами крестная сила! У двери библиотеки остановился, попытался отдышаться и выровнять дыхание. С колотящимся до ломоты в висках сердцем постучал. — Да-да, войдите, — спокойный, уверенный голос отца. Он сидит в кресле с трубкою за шахматным столиком, раздумывая над неоконченной партией. — Володя? Вот, погляди-ка, в каком затруднительном положении меня оставил Пётр Михайлович, — с улыбкой указывает дымящейся трубкою на шахматную доску. — Ума не приложу, чтобы эдакое придумать, дабы выпутаться из этой передряги. — Отец, я… — Что-то случилось, сынок? На тебе лица нет. Ты плохо себя чувствуешь? Неужто болен? Так я велю послать за лекарем. — Нет, я здоров. Совершенно здоров. Я только хочу спросить… знать… — от невозможности произнести больше ни одного слова рука отчаянно рубит воздух. — Ты меня пугаешь, Володя. Что стряслось-то?! — отец бледнеет и приподнимается из кресла. — Ничего не случилось, я только хочу знать — ты пригласил к нам на рождественский ужин Долгоруких? — Да. Я сам тебе об этом вчера сказал, как мне помнится. Но что за… — Зачем? — Что значит зачем? Они наши соседи, мы близки как не всякие родичи. Почти всякий праздник мы встречаем семьями. Отчего мне было их не пригласить? Тем более, что их ждёт приятнейший сюрприз. Да и тебя, я надеюсь, тоже. — Ты говоришь о выступлении Ани? — Да. Но откуда ты знаешь? — в голосе отца искреннее удивление. — Я забрёл в театральный зал и застал её там. — Вот как. Ну что же, оттого, что её выступление больше не тайна для тебя, я полагаю, менее приятным оно не станет. Она чудесно читает, и ты в этом скоро убедишься, Володя — улыбка отца отражается в глазах. — Она действительно чудесно читает. Но я хотел бы знать — зачем ты это делаешь, отец? — Постой, не путай меня. Я никак не возьму в толк, о чём ты спрашиваешь? О визите Долгоруких? — Да. Ты пригласил их, чтобы они присутствовали на выступлении Анны? — Именно так. Но… — Погоди! — рука опять взмывает вверх и замирает. — В качестве кого ты собираешься представить её? Своей воспитанницы? Или, может быть, крепостной актрисы? — Володя, мне не понятен и не приятен твой тон. Этой осенью её пение слышал господин Гедеонов и высказал самые искренние похвалы. Он очень лестно отзывался о голосе Аннушки и… — Ты решил, что она сгодиться в актёрки? С неё начинаешь восстанавливать труппу нашего крепостного театра? — Володя! — отец приподнимается из кресла, но не успевает договорить. — И значит завтра вечером состоится первое его представление. Должен признать, что сюрприз удался на славу. Ты наконец-то вспомнил, что Анна наша крепостная, и раз уж открылся у неё талант, то пора ей послужить, как-то и положено послушной рабе? — Прекрати это немедленно! — Отчего же? Разве я не правду говорю! Она. Наша. Крепостная. Ты обманываешь Долгоруких, соседей, петербургских знакомых. Ты так же станешь обманывать учителей и репетиторов, которые станут готовить её к сцене? Когда ты скажешь им правду? Когда будешь подписывать купчую с императорским театром? — Владимир, я приказываю тебе замолчать! — На побледневших щеках отца расплываются красные пятна. — Как ты смеешь… Кто дал тебе право, ставить под сомнение мои решения и побуждения! — А кто дал право тебе пятнать честь нашей семьи авантюрами с крепостной девчонкой! Ты не просто привёл её в наш дом; ты устроил всё так, что вся жизнь вертится вокруг неё! Она занимает в нём место, которого совершенно не достойна. Так пусть бы и оставалась твоим капризом, блажью! Зачем усугублять обман? Рано или поздно он всё равно раскроется, и тогда от бесчестья спасения не будет! Отец как-то тяжело опускается в кресло, губы его сжимаются в тонкую линию. Он с нарочитой осторожностью откладывает на столик погасшую трубку и поднимает глаза. — Теперь послушай меня. Пока ты живешь в моём доме и под моею опекою, ты будешь мне повиноваться во всём, что я найду необходимым. Я не стану давать тебе отчёта о причинах моих поступков. И ты исполнишь всё, чего я от тебя потребую. — Отец, я… — Молчать! — голос отца срывается. — Ты немедленно, не сходя с этого места, дашь мне слово чести, что никому и никогда не скажешь о том, что Анна крепостная. — А если я… — Ты дашь мне слово. Это не просьба, Владимир. Комната и сидящий в кресле отец отчего-то плывут перед глазами. Гул в ушах всё усиливается. Губы как будто и не шевелятся, и голос словно чужой. — Хорошо, отец. Слово дворянина, я никому и никогда не скажу, что Анна Платонова твоя крепостная девка. Руки отца сжимаются в кулаки. — Теперь я могу идти? — Иди, — он безучастно смотрит на книжные полки. Решение рождается, когда дверь уж наполовину открыта. — Я сделал то, чего ты от меня потребовал. Но я не стану участвовать в том фарсе, который затевается, чтобы потешить почтеннейшую публику. — Владимир! Шахматные фигуры звонко стучат о паркет. — Честь имею! Дверь с грохотом захлопывается за спиною. Сердце колотиться как набат на пожаре. Во рту сухо и чертовски хочется пить. Несколько быстрых шагов и… У лестницы стоит Аня. Тонкие пальцы бегают по перилам, повторяя какую-то беззвучную гамму. Она вздрагивает, но решительно шагает вперед, глядя прямо в лицо. — Вол… Владимир, я слышала, как вы с дядюшкой о чём-то говорили. Громко говорили. Честное слово, я не подслушивала, просто слышно было… прямо как эхо и… — Чего тебе? Аня запинается и на секунду отводит глаза, а затем продолжает. — Доктор Штерн предупреждал, что Ивану Ивановичу нельзя волноваться. Вовсе нельзя. Он ещё слаб и может случиться удар, и потому… — Да тебе-то какое дело? Чего ты лезешь со своими заботами! Или забыла кто ты в этом доме? Лицо её немедленно заливается алая волна, подбородок начинает дрожать, но она упрямо пытается что-то сказать. — Я… только… — Ты станешь говорить, только тогда, когда тебя о чём-то спросят. Твоё дело слушать и повиноваться. Это так трудно понять? Она смотрит прямо в глаза. Ещё немного и по щекам у неё потекут слёзы. Аня судорожно сглатывает и кивает. Лицо у неё жалкое, как будто её ударили. И действительно стоит большого труда не толкнуть её, не схватить за плечи и затрясти. Потребовать ответа. Пока она стоит у лестницы, вцепившись в перила, нет никакой возможности пройти мимо неё не задев. Только когда в глаза ударяет яркий солнечный свет и мороз обжигает лицо, запоздало настигает мысль, что следовало ей приказать убраться с дороги. Суетящаяся у порога дворня замирает на месте, с удивлением уставившись на выскочившего из дому молодого барина в одном мундире с непокрытой головой. Глупейшая ситуация. — Эй, как тебя? — Антошка, барин, — кланяется вихрастый мальчишка в драном тулупе. — Беги на конюшню, скажешь: барин велел заложить сани. Да пусть поторапливаются. Коли проволочка будет — выпорют всех как сидоровых коз! * barbare la nourriture — варварская еда, (иск.) — «варвара нортюр» ** В.А. Жуковский, «Светлана»