мир

будто слякоть пролили в легкие да оставили засыхать. эта осень звучала многими — в моём сердце почти что рать, каждый голос звенел по-своему, и я с жаждой ловила всех, размещала в скупых синонимах — где-то в чёрный сердечный склеп. плотно сшей мою душу нитками, затяни её туже, ну. она льётся наружу литрами, я держу её и тону. скрепи сердце, оно упёртое, стук за стуком — себя убьёт. осень била меня рекордами, да осталось почти гнильё в месте сердца — оно хоть было здесь? — всё иссохло до ничего. я спою тебе оду сырости, когда снова уйду на дно; не дивись, когда я, упрямая, соглашусь на любой исход. эта осень — сухие ягоды и опавший кривой листок, океаны дождей бесчисленных — тучи стонут от вечных травм. невозможно собраться с мыслями и писать что-то по утрам, тучи давят да всё сгущаются, а в мозгу только белый шум. сердце стало дубовой палицей, сколько я его ни прошу пощадить нас обоих к вечеру, когда мир, потушив закат, не способен уже разжечь его в чёрных окнах пустых палат, когда я, позабыв все радости и уйдя в двухсекундный стон, поищу, что покрепче градусом и получше утянет в сон. отменить бы, что было ранее, позабыть да свернуть совсем, может, всё тогда будет правильно (да и лучше буквально всем), отменить года три иль более и пойти по другим путям, чтоб тебе было чуть спокойнее, ну, а мне — не встречать тебя. впрочем, это не список с просьбами, что исполнится за мольбы. это ода остывшей осени и надежда на «может быть», монолог, как порой от холода сохнут трещины на руках. это сердце — слепая молодость, поседевшая во дворах, — пусть вбивается в серость извести, в холод грунта с подошвы кед. может, так постепенно стихнет и стук за стуком сойдёт на нет, я остыну и синим айсбергом поплыву по ночной воде, наблюдая, как звезды гаснут, чтоб их сменил равнодушный день, холодами уже не вздрогнувший. (дай мне знать, что мой страх затих) сердце стихнет, и ничего уже не закроет меня от них.