сatch the falling sky

♫ immediate music - catch the falling sky /котаны, вы только взгляните, какой богический коллаж сделала для моей работы cara'мельная! это же прямиком десятая глава! но не это главное, ибо божемойхоспади посмотрите с кем она ассоциировала Сайфера! это же human!Билл просто 10 из 10 - http://vk.cc/5kFmq5 в точку, в десятку, в яблочко *о* а песня-то какая подходящая! и Мейбл тут, хоть и более взрослая, но тоже вполне прекрасная. и я просто в космосе от восхищения *о* вот вам еще для полноты ощущений: http://vk.cc/5kFsco и http://vk.cc/5kFstr p.s.: почти вся глава ведется от второго лица, так надо и вы, быть может, поймете зачем/

Она любила лето. Свое собственное лето с его пряным запахом мокрой земли и хвои, которую вечно теряли высокие сосны. Лето с ласковыми дождями и позолоченными лучами солнца, с морем заботы, тепла, дружеских и семейных улыбок. Она любила знать, что лето всегда приходит вслед за свежей весной и прощается, встречаясь с пожелтевшими красками осени. Это казалось ей весьма правильным, а она очень любила все правильное в своем досконально правильном мире, поскольку только наличие правил позволяло ей их нарушать. Это был ее уникальный талант, за который эту девочку уже можно было любить. О, и он любил. Так же, как она любила свое лето. Любила ромашковый чай по вечерам, разноцветные леденцы, запахи выпечки, ощущение колкой травы под босыми ногами, рождество, мандарины, прозрачный воздух после грозы, наблюдать за игрой в гольф, играть в него самой, улыбаться, менять свитера как перчатки, мешать ложечкой растаявшее мороженное /непременно фисташковое/; любила оттенки розового и ультрамарин, сказки про принцев и сказки вообще, ясное небо, ночное со звездами, овсяные печенья и молоко, теплый камин и семейные фотографии, аромат /земляники/ апельсиновой цедры, спелые персики, клубничный джем и зефир. Она любила надувать пузыри из розовой жвачки и смеяться, когда они лопались прямиком ей в лицо. Она говорила, что ее пузыри - самые большие пузыри во всем мире. Она также любила нести этот забавнейший бред и лелеять тот уютный бардак, что царил в ее голове. Любила морщить нос, когда ей что-то не нравится, кусать губы в задумчивости и чувстве вины, а еще любила краснеть невпопад /что, признаться, он тоже безумно любил/. Любила красивые осенние листья. Собирать и высушивать, шуршать в них ногами /когда те на земле/, а после, продрогнув от сентябрьского холода, заваривать чай с пятью кусочками сахара и непременно стучать ложечкой по краям глубокой, цветастой, керамической чашки. Ее чашки. Она обожала веселые стикеры. Она лепила их всюду: на зеркало, холодильник, на дневник, на рюкзак ну и, конечно, на ту самую чашку. На тетради. У нее было множество тетрадей - каждая со своей красочной обложкой, и, записывая в них что-то, она всегда ставила звездочку наверху буквы "i", только потому, что очень любила звезды и верила в легенду, что они - есть жизнь /она, по правде, часто любила верить ему/. Она любила мечтать и влюбляться. Влюбляться в свои мечты, такие сложные, но такие простые как смысл настоящего счастья. Она любила много и могла любить еще больше. Даже, быть может, могла любить и его. Но он никогда не был ее мечтой. И никогда уже ею не станет. Тик-так. Время девочки вышло. Время, в котором могло быть шестнадцать зим, но лишь /несуществующее более/ лето успело пятнадцать раз заменить собою весну. Ее звезда падает. И его небо чернеет, раскалывается и рушится вслед за ней. Правда. Тебе все еще кажется, что ты слышишь звон падающих осколков. Или... или же это зеркало? Да, точно, так и есть. Вон оно, битое, на стене. Расползаются змейками трещины. Вероятно откликнулось резонансом от грохота, пронесшегося снаружи, или от выстрелов, что были внутри. Да, были. Минутой-и-больше назад. Все как в прострации. И взгляд твой немигающий все еще прикован к точке в пространстве, где секундами ранее стояла она. А после к чертовому зеркалу, к чертовым трещинкам, будто бы это хоть как-нибудь важно. Важно. Ведь в нем - твое кривое, изломанное отражение. Пожалуй, самое истинное. Хах. Как иронично. Еще один осколок отделяется от основания и ухает на пол. Мимолетно высвечивает отблески красного. Замечаешь, ловишь взглядом. Да, пусть будет красный. Этот цвет присущ землянике. Или яблокам. Она любит /любила?/ яблоки. И еще... еще много нелюбимых тобою вещей. Как, например, эту гребанную вселенную. Тик-так. Ты и не замечаешь, что вот уже несколько секунд смотришь вниз. Туда, где кафель рдеет ненавистным багровым. Ты хмуришься. Не поймал. Хмуришься так, словно предполагаешь /точно знаешь/, что напортачил, но вот где именно пока уяснить не в силах. Вместо этого просто стоишь и пялишься в одну точку, во рту давно пересохло, а в груди что-то сжалось, и, наверное, стоит сделать хотя бы выдох. Выдох. Вдох. И сразу холодно где-то внутри. У твоих ног - картина кровью, ты рассматриваешь ее, а видишь будто издалека; будто ты - зритель очередного киношедевра и свидетель немой сцены в конце, но край твоего сознания практически чувствует, как нечто потусторонне-холодное, подобное плазме, приближается и постепенно заливает все твои вены, тебя по горло, от груди и до кончиков пальцев; чувствуешь как оно приковывает тебя к месту, как стынут и останавливаются герцы кровеносной системы. Бабочки тоже стынут, мерзнут, теряя крылья. Ты слышишь, как они снова падают замертво. И каждый вдох-выдох становится все тяжелей. Разум и тот, кажется, более не способен на активные действия. Странное. Что-то странное происходит. Что-то не классифицируемое тобой. Хотя, может, ты знаешь. Знаешь, но просто боишься озвучивать вслух. Куда проще сделать вид, что ты ни черта в этом не понимаешь, что ты бесчувственный демон разума и привык убивать с одного щелчка пальцев. Знаете, такое восхитительное наслаждение. Правда, это проще. Быть коллекционером чужих смертей. Сейчас как раз "+1" и да, Сайфер, не забудь, пожалуйста, отметить это в графе "лучшие достижения" и непременно опустошить пару стаканов чего-нибудь изысканно-крепкого. Ибо заслужил. /о, ты действительно все это заслужил/. Ты слышишь редкие зовы здравого демонического смысла, но медлишь, не можешь пошевелиться и нет, ты определенно никогда не смотрел так на чью-либо смерть. Вот так, когда вдруг хочется отвернуться, хочется уйти. Или разнести к чертям эту забегаловку, да что там, эту вселенную /хах, хоть в чем-то твои желания остаются неизменны/, просто сорваться, обнажив боль. Но все же так, будто это не ты. Ты ведь не можешь, с тобой не бывает, да тебе и нельзя. Вот только какой урод установил подобные правила? Ах да, это же ты сам. Ты же Билл Сайфер. Тот, кто устанавливает правила. А она - та девочка, которая их нарушает. До последней секунды ты ждал /черт возьми, ты был уверен!/, что она одумается и просто пойдет за тобой. Ждал, но она, увы, никогда не действовала по твоим сценариям. Вот и конец фильма. И кто-то должен поаплодировать. Браво, Билл Сайфер. Ты прекрасен. Прекрасен и неизменен в своем умении нести за собой смерть и терять то, что считаешь своим. Молодец, так держать. Браво. А еще ты - кретин. Прекрасно. Запах крови застыл вязким клубком во рту, в твоих руках - девочка с карамельными волосами и глазами из чистого ледяного стекла. Ты не знаешь этого наверняка /ты все еще боишься взглянуть, боишься увидеть в нем свое отражение/, но ты отчего-то уверен - это стекло. Забавная девочка, скормившая свои органы пуле. Мертвая девочка или... о, постойте-ка, да ты даже не проверял. Ты просто /трус/ глупый демон, ничего не смыслящий в людской физиологии, не способный в должной мере оценить хрупкость их тел, тонкость их вен, долговечность их ран, глубину их ржавых морей. И она вся такая бесконечно нежная, субтильная, ломкая, что порой долгое не-прикосновение к ней вызывало у тебя ломку, и так отчаянно хотелось выцедить всю эту нежность до дна. Мысли об этом застревают комом где-то в гортани, никак не проваливаясь ниже, а пальцы, подрагивая, все еще помнят ее тепло. Помнят, но вечно холодные, сейчас и вовсе покрываются инеем. Так часто этими пальцами ты оставлял синяки на ее гладкой фарфоровой коже. В какой-то степени считая, что ей это даже к лицу. Черт, похоже, она была права, ты садист. Ты ничего не понимаешь в нежности, в теплоте наивных людских сердечек, в их доверчивости, сочувствии и, конечно же, любви к таким мерзавцам как ты. А такие как ты совсем не придают ценности подобным вещам /иметь что-то ценное просто, куда сложнее это "что-то" терять/. Сочувствие? Глупость. Тела? Мерзость. Любовь? Эфемерна. Все чувства эфемерны и кратковременны, и лишь ненависть порой столь сильна, что задерживается на столетия. Ты знаешь, ты видел, ты ощущал чужую ненависть на себе. Ее ненависть в том числе. Ненависть с нежностью пополам. И последнее она вливала в тебя так усердно, что ты, похоже, сам не заметил, как сошел с ума. Нет. Так не пойдет. Ее в тебе слишком много. И пора уже как-то с этим заканчивать. Ты пытаешься собрать в себе остатки самосознания и здравого смысла, пытаешься оценить всю ситуацию с точки зрения своих идиотских /и порядком осточертевших/ демонических принципов. Ты вдыхаешь такой знакомый железный запах, вдыхаешь глубоко-глубоко аж до боли в легких, зачерпываешь в себя этот багровый, так, чтобы в каждую клеточку - и снова ощутить упоение, жажду, власть, триумф, безнаказанность. Ухватить этот момент, когда ты понимаешь, что тебе все равно, что только ты и никого кроме тебя. Никаких других попросту нет, границ тоже не существует - делай что хочешь, с кем хочешь и как хочешь. Пусть будет кровь, пусть будут крики, пусть миры становятся перед тобой на колени, а их жители отдают тебе все. Ты - посланник Хаоса и это твое почетное звание. Ты демон разума, который плевать хотел на разбитые вдребезги звезды. Чужие жизни, чужие чувства - все это слишком мелочно, слишком ничтожно, совершенно не стоит твоего внимания. И упавшая звезда, лежащая у твоих ног - абсурдная история с логическим завершением. Не стоило и мотать пленку, чтобы понять каким будет финал. И ты здесь даже и не при чем. О чем вообще речь? Ты всегда невиновен. Невиновен. Невиновен. Невиновен. Повторяешь, зубришь, но слова тают как дым, стихают, словно кто-то включил эффект реверберации. "Не" пропадает, и ты слышишь отголоски, болезненно ударяющего по мозгам - виновен. Лихорадочно перебираешь в уме сотню версий, внезапно ставшего необходимым, алиби /впрочем, тебе подойдет любое/ и монотонной мантрой вбиваешь себе в голову фальшивую правильность происходящего. Верно, верно, все верно, иначе и попросту быть не могло. Жить рядом с тобой - все равно, что ходить по лезвию, под прицелом, заклеймить себя смертником-добровольцем, коим в итоге стала она. Девочка-звездочка по имени Мейбл Пайнс. Глупая. Ничего не стоящая. Совсем. Мимолетное приключение. Соль в океане. Пройдут века, и ты даже не вспомнишь ни ее имени, ни цвета ее глаз. Самообман. Ложь. Какой же ты лжец. Ее имя застывает в глотке, и лишь смеешься хрипло и сухо /наверное от бессилия/. И хочется, нестерпимо хочется разменять все обратно - чувства на бесчувствие, нежность на ненависть, ибо ты презираешь, презираешь все это до тошноты. Это нескладное длинное тело, неидеальные формы и сердце, что так дико стучит в широкой груди и затем - назойливым эхом куда-то в виски. Ты не такой, ведь ты - нечто большее, ты за гранью всех этих глупостей. Вокруг тебя крошится мир, багровая кровь стекает по твоим дрожащим ладоням, но ты - законченный наркоман, и анархия - твой особый сорт опиума, которым за тысячелетия прогорели все твои легкие и все твои вены. Чужая смерть - тебе в удовольствие. Ее смерть - тебе в облегчение. В эйфорию, которую ты испытываешь обычно от созерцания апокалиптических шедевров, что созданы твоими руками. Ты все еще ждешь. Ждешь это чувство собственной непоколебимости и безразличия. Вот-вот, еще немного. Оно придет. Оно обязано. Пожалуйста, пожалуйста. Ты пытаешься найти, уловить, удержать, зафиксировать, чтобы как можно дольше, но... Безразличие, такое долгожданное с самого первого дня, с самого первого взгляда на это невыносимое человеческое создание, чье имя уже не вывести, не стереть, ибо оно въелось каллиграфической вязью в каждый миллиметр твоего подсознания. Мейбл Пайнс. Безуспешно. Фальшивые маски /для кого и неясно/, липовое равнодушие - все ускользает, все рушится в хлам и к чертям, смешивается как в миксере: мысли, звуки, образы, тактильные ощущения, весь окружающий мир теряет ясность и какой-либо смысл. Заледенелые пальцы теперь сжаты в кулак, костяшки белеют, а из черного сердца, за все эти годы растерзанного в груду хламья, гулко, надрывно тянется волчий вой. Что-то дерет изнутри до нитки, и хочется ощутить соль на щеках, но нет - дьявол не может плакать. Лишь искусный грим стекает, обнажая чувства. Что это? Опустошение? Сумасшествие? Кратковременный шок? Нет, это издевательство, какой-то особый, изощренный вид пытки - стоять в луже чужой крови и сожалеть. Сожалеть. Хах, так вот оно что. Ты сожалеешь. /черт, какой ужас, ты никогда еще не падал так низко/. Ненавидишь себя до костей, определенно ненавидишь. Надо же, ведь сам обрекся на эту участь, сам в этот капкан, а ведь знал, что стоило убить эту девочку еще тогда, в самый первый и единственный раз. Но нет, теперь получи, получи километровую дыру в сердце, да еще и живи с ней. А ты ведь так не умеешь, не для того был рожден. Теперь понимаешь, пожалуй, что люди-то эти не так уж слабы, раз имея в своем запасе менее чем один век, они умудрялись проживать его, не сдохнув преждевременно от гребанных душевных ран. А вот ты, вечный, всесильный, ты чувствуешь себя пустым, рваным и сломанным. Из твоих легких будто бы выкачивают кислород /из вен - звездный свет/, ты изрядно устал от всего этого дерьма, и ты понятия не имеешь, что со всем этим делать. Пожалуй, первое и оно же главное - /бежать/ не смотреть на нее. Смотришь. Прислушиваешься к дыханию, которого нет, ищешь пульс, который уже не найти. Стало быть, правда. Девочка мертва. Реальность бьет наотмашь и режет начищенным скальпелем. На живую и без наркоза. Не реальность, а прямо чертов заправский хирург. А рядом с тобой ноет вселенная. Она следующая на очереди к смерти. Пора уходить. Оставить девочку здесь и уходить. Ты зачем-то берешь ее на руки, хотя понимаешь, что даже SOS, в общем-то, кричать бесполезно. Однако. Ты ощущаешь себя самым большим идиотом во всех возможных мирах, потому как отчаянно желаешь, чтобы кто-нибудь более умный пришел и сказал тебе, что нужно сделать, как собрать осколки упавших небес и как приклеить обратно звезды. Ты, право же, никогда не любил звезды. Ты любил беспорядки и алкоголь. Да, все пятьдесят оттенков анархии и целое море дешевого и еще не испробованного алкоголя; любил власть и тех, кто ей подчиняется, любил геометрические формы, математические вычисления, любил выявлять законы физики и тут же плевать на всю физику и теорию вероятности разом, ибо какая к черту теория, если ты сам по себе абсолютно невероятен? Ты и весь твой мир - сплошной безумный хардкор, в котором совершенно нет места таким как она. Зачем? Вот зачем она. Почему она. За что она. Пришла и раздробила все его идеальное существование на кусочки. Наверное, даже заслужила свое наказание. Нет, настоящим наказанием было шагнуть за тобой. Все, что ты мог дать ей - это жизнь бок о бок с таким ублюдком как ты, столь хреновую, полную страдания и похожую на кино низкопробного жанра. Триллер с элементами ужасов, в котором проще умереть в начале, чем тянуть до конца. Ты знал, что она не дотянет. И куда милосерднее было бы оставить ее умирать с остальными. М и л о с е р д и е. Ты ведь не знаешь такого слова, верно? Ты спасал ее исключительно ради забавы и жажды собственного любопытства, а теперь и сам стал его жертвой. Не она, а ты заслужил свое наказание. Мысли окончательно запутываются в клубок, и ты решаешь просто отбросить их как можно подальше. Потом, потом, все потом. Сейчас ты должен заняться спасением выживших. Хах... серьезно? В этих стенах еще остался кто-то живой? Ладно, поправка - физически выживших. Ну и забрать ее тело, конечно же. Куда без него. Идея оставить его кануть в обломках на деле кажется заведомо невыполнимой. Земля дребезжит. Ремейк армагеддона идет своим ходом, сцены сменяют друг друга и здание вибрирует, охает, очевидно готовясь сыграть свою роль. Но тебе уже плевать. Крепко удерживая свой трофей на руках, ты исчезаешь, растворяясь где-то между временем и пространством. Следующий главный вопрос - куда? И ближайший к нему - зачем? Зачем ты бежишь, бежишь так, словно можешь не успеть, листая в голове карту-схему, множество точек множеств вселенных. Все они соединяются в одну паутину. Ее нити-линии путаются, обрываются, но ты ищешь, ищешь нужный маршрут среди сотни ненужных /иногда обилие знаний идет только во вред/. Нервно. Пытаешься вспомнить что-то, где-то или кого-то. Ты движим очередной маниакальной идеей. Просто нужно проверить. Нужно убедиться, что все закончилось. И вот когда ты вламываешься в чужое измерение, снова по привычке считая его своим /твоя природная бесстыжесть - твое оправдание/; когда врываешься без спроса в чужую обитель - этакие апартаменты местного "доктора Менгеле", который прославился на все миры не столько своим врачебным искусством, сколько анатомированием "на живую"; когда ты, наконец, одним взглядом требуя беспрекословного подчинения, передаешь ему в руки свою сломанную звезду, и пожилой демон, явно видавший немало на своем тысячелетии, молча забирает у тебя ценную ношу и так же молча и бесцеремонно /поверьте, он действительно слишком стар для всего этого дерьма/ выталкивает тебя за дверь... вот тогда, и только тогда тебя отпускает. Впрочем, ненадолго, а лишь до тех самых пор, пока ты не осознаешь, что все зря и панацеи не существует. Никто тебе уже не поможет, никто ничего не исправит, и как ты был неудачником, так ты им и останешься. Ты чувствуешь, как тобою завладевает внезапная тяжесть и нестерпимое желание покинуть это иллюзорное тело, этот облик, который уже ни к чему. Ты с трудом отлепляешься от грязной стены, что поддерживала твою уставшую спину, и собираешься свалить отсюда деньков этак на пять-шесть, а, быть может, и навсегда. В какое-нибудь тихое измерение, где можно с удовольствием пошуметь, разорвав в нем пару межпространственных швов, при этом истерично смеясь и прожигая горло ядерным галактическим абсентом. Звучит отлично. И ты, кажется, почти счастлив. Лжец. Ты возвращаешься через сутки. И вовсе не потому, что абсент померещился тебе слишком горьким, а измерение слишком скучным. На деле ты замечательно постарался, оставив его жителей наедине с разрухой, аномалиями и прочими следами своего блистательного репертуара. Ты возвращаешься просто потому что... хах, ноги сами принесли. И ты все еще в этом отвратительном облике. Стоишь у входа, старательно цепляя на себя маску вежливости, ведь, если подумать, вламываться в чужие двери - явный моветон, ровно как и громить вселенные, хотя последнее тебя, конечно, мало волнует. Но сейчас ты весь из себя джентльмен, и тебе не хотелось бы проблем. Не в этой ситуации. Поэтому ты очень терпеливо ждешь, покуда старик-эскулап сменит свой взгляд /которым уже успел одарить тебя с макушки до ног и обратно/ с презрительного на снисходительный. А пока он смотрит, ты лелеешь мысль, что если у него для тебя плохие новости, то он заслуживает того, чтобы ему вырвали хотя бы печень. И плевать на манеры. Тем временем надменный врачеватель манит тебя костлявым указательным пальцем, приглашая куда-то вглубь затхлого обиталища, и ты повинуешься, идешь следом. Ты уже бывал здесь однажды. Тогда ты был крайне молод и, наверное, еще более неуравновешен, чем есть сейчас; твое тело /уже без труда и не вспомнишь какой оно было формы/ чуть не расщепило в хлам на молекулы. Все опять же благодаря твоей эксцентричности и умению вляпываться в передряги. Слава черту, что у тебя хватило ума и в самый раз недоставало гордости, чтобы в тот миг суметь приползти сюда. Сюда. Знакомые ряды полок, коробок, склянок с утрамбованными в них останками и кусками от ныне живых или ныне мертвых - даже присмотревшись, не разберешь где, что и зачем. А ты и не присматриваешься, тебе хватает жертв своих собственных кровопролитий и нечего лезть в чужие. Морщишь нос от едких запахов, тебе тут не нравится, и даже в твоем родном Царстве Кошмаров царит, пожалуй, большая чистота. Но... это не важно. Сейчас важно то, что старикан разбирается во всем, что касается ран, и не менее важно убедиться в том, что ты был прав. Она мертва, и ты можешь уйти. На сей раз навсегда. Внезапно демон оборачивается, утыкаясь черным, длинным и загрубевшим ногтем все того же указательного пальца тебе в плечо. - стоять. Здесь. Голос демона глухо скрипит не смазанной железякой, вероятно, от старости, или, быть может, он всегда таким был. Ты в ответ скрипишь зубами, но все же остаешься стоять в указанном месте. Спустя долгие три минуты /ох, время всегда так относительно/ хозяин сего пристанища возвращается, и ты видишь у него на руках Звезду. Ее грудь и спина не сказать что заботливо, но, тем не менее, аккуратно перевязаны серой материей. Вдох. Выдох. И там под ней /ты слышишь, ты точно слышишь/ бьется маленькой пташкой слабое, но настойчивое сердечко. - твоя игрушка цела. Почти. - демон как-то неопределенно хрюкает, словно хотел было рассмеяться, но ломанный голос или что-то еще помешали ему это сделать. Ты молча вопрошаешь "как?" и в который раз ощущаешь себя идиотом. Ну не мог ведь ты, в самом-то деле, так облажаться, решив, что она мертва. - у таких как она стучит. Тут. - словно в ответ на твои мысли этот служитель панацеи указывает на бледное девичье запястье. - Нужно. Уметь. Трогать. Что ж, видимо мог. Внезапно хочется смеяться. Громко смеяться и вдыхать, вдыхать, вдыхать все тот же багровый, только потому, что этот оттенок все еще жив, все еще льется, несется, бежит по ее тонким, прозрачным венам. Хочется извиняться за грубость, за невнимательность, за синяки, за так и не привитую после стольких лет нежность, за ее море, чью глубину ты переоценивал, а теперь вот еще и недооценил, как оказалось. И тебе не все равно. И ты не один. Ты - законченный наркоман, и это она - твой особый сорт опиума. Вот сейчас кто-то должен нажать клавишу "стоп", дабы прекратить этот поток почти ненавистных мыслей. Стоп. Ты молчишь, аккуратно забирая обратно свой драгоценный трофей, и протягиваешь, заранее выуженную из карманов горсть золотых. Взамен получаешь маленький и чуть покореженный кусочек стали. - было. Внутри. - снова сипит противный голос старика-врачевателя, и, уже уходя, ты слышишь ментально-посланное тебе вслед "салага". Все-таки стоит когда-нибудь вырвать этой паскуде печень. Просто, чтобы знал, с кем он имеет дело. Выбирать нужное измерение не пришлось. Закат - земляничное суфле. Вселенная, в которой рождались бабочки. Ты ненавидишь ее /пожалуй, ты ненавидишь все вселенные, кроме своей/, но... но если она проснется, то пусть снова увидит именно это небо. Небо, которое ждет девочку еще около двух суток плюс три с половиной часа. /черт, ты что, действительно их считал?/ Проснувшись, Звезда кашляет и хрипит, но ты знаешь - могло быть и хуже. Стоишь поодаль у стены, теперь уже не в твоих правилах безумно подскакивать, тормошить, зажимать в кольцо холодных /и, может, совсем ненужных ей/ рук. Точнее, вероятно и хочется, но... но ни к чему. - ты и вправду очень везучая, Мейбл Пайнс. - ты тянешь улыбку, настолько тебе в удовольствие произносить это имя вслух. - Билл? - да-а, я здесь. - на самом деле тональность твоего голоса скачет, а то и вовсе грозит сорваться на шепот. Мейбл открывает глаза, и ты почти подходишь к ней. Почти - без пары-тройки шагов ближе. - я сплю? Это странный вопрос. - нет, Звезда, на этот раз нет. - тогда почему я слышу только твой голос у себя в голове? Страньше и страньше, как сказала однажды Алиса. И иногда сумасшедшие фразы вернее всего отражают реальность. - нет же, дурашка, я здесь и стою рядом с тобой. Два-три шага вперед, чтобы уничтожить, в конце концов, расстояние. Ты садишься рядом, пересиливаешь /снова не пойми откуда взявшиеся/ границы и осторожно, прикасаясь к подбородку девочки, разворачиваешь ее лицо к себе. Наконец, заглядываешь в ее глаза. Стекло. И ты не ошибся. Глаза Мейбл Пайнс "застыли" и подернулись пеленой отрешенности. - тогда почему я тебя не вижу? Последнюю фразу она произносит вслух. Ее голос сквозит испугом /ты так научился его различать/. Она тянет руку вперед, чтобы коснуться тебя, но ее ладонь трогает лишь пустоту до тех пор, пока ты сам не хватаешь ее за запястье. Слишком резко и, наверное, это ее тоже пугает. Впрочем, вырываться она не спешит. Просто замирает и ждет. Ждет, когда ты - по ее меркам более взрослый, смелый и опытный, - объяснишь ей - маленькой, объятой страхом и растерянностью девочке - что все-таки происходит. Выдох. Вдох. - я не знаю. Выдох. Все остальные слова застревают и остаются внутри. Сейчас куда проще заявить, что ты просто /трус/ глупый демон, ничего не смыслящий в людской физиологии, не способный в должной мере оценить хрупкость их тел, тонкость их вен, долговечность их... ран. Ран, вследствие которых можно ослепнуть. Она прерывисто выдыхает и тут же пытается встать, но тело ее непослушное все клонится в сторону и падает в твои /уже готовые к этому/ руки. Поймал. - держи меня. - просит она. Держи ее крепче. Ведь ты знаешь, что когда звезда падает - твое небо чернеет, раскалывается и рушится вслед за ней.