Связанные

      Несмотря на погожий весенний денёк, на душе у Оксаны царила непроглядная осень. Она сидела у окна, машинально перелистывая тонкие страницы книги и теребя атласную ленту закладки. «Как же хочется сбежать», — подумала девушка и выглянула в широко распахнутое окно.       Небольшой внутренний дворик был огорожен другими больничными корпусами по всему периметру, что являло собой подобие замкнутого прямоугольника, скромно освещаемого солнечным светом. Несколько узких дорожек, по которым прогуливались пациенты и их посетители, были облагорожены редкими молодыми елями, а кое-где в форме разнообразных геометрических фигур красовался газон. Почему-то жизнь здесь протекала лениво, будто в замедленной съемке. Может, больничная обстановка глушила жизненные силы, а может, люди просто отдыхали от докучливого начальства, соседей, семейства. И такое бывает. Будучи здесь уже неделю, она признавала, что и сама начинала подхватывать всеобщую хандру.       Взгляд устремился на высотное здание напротив, в стеклах которого Оксана пыталась найти свое отражение. В голову вкрадывались воспоминания о детстве, будто кто-то другой прожил за нее последние годы жизни, что были окутаны туманной пеленой. Прогуливаясь с мамой под руку, маленькая она любила заглядывать в чужие окна, где горел теплый свет. Проходя мимо жилых кварталов, с любопытством ребёнка изучала, как живут другие семьи. Девушка затаила дыхание. Внезапно, рассматривая самый темный уголок, куда не мог просочиться дневной свет, ей сделалось не по себе.       Это было время, когда она с родителями жила в многоквартирном доме. У них был уютный внутренний дворик, где сызмальства девочка завела много друзей. Напротив жил мальчик, который обладал удивительным даром. О его способности видеть приближение смерти знали только дети в округе. Для взрослых эта тема была запретной. Когда все вокруг играли, он мог отвлечься и очень долго что-то рассматривать. Затем он указывал пальцем на окно, привлёкшее его внимание, и говорил, что в этой квартире скоро умрёт человек. Мальчик понимал это по какой-то мрачной бестелесной ауре, что кружила при свете дня. Сначала детвора не поверила мальчишке и, поставив ему в вину его страшные предсказания, перестала с ним общаться. Но через несколько дней мужчина из этого дома умирает. Тогда они все не на шутку испугались. — Прости нас, мы не поверили тебе сначала, — заговорил светловолосый подросток. — Мы думали, что ты сказал это специально, чтобы нас испугать, — подхватила девочка.       Загадочный мальчик продолжал молчать. — Не бойся, мы никому не расскажем о том, что произошло. Это будет наш секрет, — продолжила Оксана. — Так что идем играть с нами.       Она взяла его за руку, но тот отстранился. Он развернулся и указал на другое окно. — Что ты делаешь?! — спросила Оксана в ужасе. — Те окна… разве они не твои?       В следующую секунду она резко отдёрнула руку ребенка, направленную на собственный дом, и разочарованно буркнула: — Это уже слишком!       Через неделю мальчика не стало. Поговаривали, что он вывалился из окна. Дети выросли, но никто из них после случившегося никогда не поднимал эту тему. С удивлением для себя Оксана поняла, что после того инцидента отучилась разглядывать окна чужих домов. Долгое время она вообще не подымала голову, смотря лишь себе под ноги, и всякий раз боялась увидеть отражение погибшего мальчика.       Очнувшись от забытья, девушка резко встала, отчего у нее закружилась голова. Она бродила из угла в угол, ища себе применение на ближайшие часы, и отгоняла дурные мысли: напевала под нос текст знакомой песни, изучала каждый миллиметр комнаты и ощупывала предметы скромного интерьера. Становилось невыносимо находиться в комнате одной. Ей хотелось вернуться в свой уютно обставленный дом, прогуляться с друзьями по улицам вечернего города, сесть с подружкой за одну парту. Надоел даже собственный внутренний голос, который она, казалось, слышала наяву. Из-за резкой смены обстановки, как она думала, в ней проснулся поэтический дар. Оксана строчила стихи, будто сама тишина нашёптывала ей на ушко. Взяв в руки блокнот, она принялась перечитывать свои недавние шедевры. Казалось, будто эти строки и почерк вовсе ей не принадлежали. Пропитанные какой-то немой грустью, они появились из неоткуда, а сама она являлась проводником, если можно так выразиться, для достижения чьих-то замыслов. «Что мне дальше делать?» — спрашивала она себя, бессознательно сминая листы блокнота в руках.       Ее не покидало чувство незаконченности, недосказанности и волнения. Почему? Этот вопрос терзал ее уже третьи сутки. Ей думалось, она упускает нечто важное, что раньше было предметом особых переживаний и чувств. Переживания и чувства остались, но она забыла предмет. В попытках восполнить пробелы памяти она писала в надежде, вероятно, что кто-то сверху даст ей подсказку.       Через некоторое время раздался стук в дверь. Оксана обернулась и увидела на пороге двоих: лечащего врача и свою маму, которые незамедлительно вошли в палату. — Привет, моя красавица, — женщина подбежала к дочке и нежно обняла. — Как ваше самочувствие? — поинтересовался доктор. — Хорошее. Я чувствую себя гораздо лучше, только голова начинает болеть к вечеру, и… — Вы еще не вспомнили то, что случилось до аварии? — Нет, с этим беда, — робко ответила девушка. — Ничего, она вспомнит, — подхватила мамочка. — В таком случае, я вас оставлю. Поправляйтесь скорее, — с этими словами он скрылся за дверью. — Собирай свои вещи, мы едем домой. — Уже? Правда? — обрадовалась Оксана. — Ну неужели ты думаешь, что я буду так шутить? Главврач отпустил, сказал, что нет необходимости тебя задерживать здесь. Будешь долечиваться дома. Дома ведь лучше, да? — Мама…       Черная иномарка припарковалась недалеко от городского кладбища. Статный мужчина с проседью на висках, не спеша вышел из салона с пассажирской стороны, бережно держа в руках желтые каллы. Он осмотрел главные ворота входа, тревожа память о последнем своём визите. — Виктор Степаныч, вас сопроводить? — обратился к нему водитель мерседеса. — Нет необходимости, — ответил мужчина. — Ожидайте здесь.       С этими словами он стремительно зашагал к железным арочным воротам.

***

10 лет назад. «Введенское» кладбище.       Стояла по-осеннему прохладная погода. Опавшие листья желтым ковром устилали небольшой пустырный холм, окруженный старыми дубами. На холме одиноко расположилась могила недавно усопшего известного хирурга. Он умер в свои тридцать семь совсем молодым. Виктор находился недалеко в чаще леса и уже было сделал шаг, чтобы уйти, но притормозил. Остановиться его заставил силуэт внезапно появившегося человека. Это была девочка. Светловолосая и высокая, однако ясно, что это все еще ребёнок. Медленно преодолевая подъем в гору, она наконец подошла к ограждению, но не спешила возлагать цветы. Мужчина в стороне украдкой наблюдал за происходящим: девочка упала на колени и склонила голову. Он не слышал ничего, что она говорила, но на расстоянии ощущал боль, переполнившую в тот момент невинное дитя. С того места отчетливо просматривалось ее лицо, и мужчина вмиг понял, кто перед ним. Он не мог оторвать взгляд от этого ребёнка, тело не слушало его. Он посмотрел на небо, будто обдумывая какой-то план действий. Тучи над ними сгущались, предвещая непогоду. Мужчина снова перевел взгляд на девочку, чьё лицо увлажнилось, и причина тому была вовсе не стихия. Он решил незаметно подобраться поближе. Но шуршащая листва в глухом полесье, что сродни целлофану в лапах игривого котёнка, зашелестела под ногами, и Алекс обернулась: — Кто вы? — Ты, наверное, меня не помнишь, я был на похоронах твоего отца, — он присел, поравнявшись с ребёнком. — Я был ему другом и коллегой.       Утерев раскрасневшиеся щёчки, она внимательно посмотрела на него, а после на портрет отца: — Это ваши цветы? Я все время вижу здесь розы. — Ты абсолютно права, Саша. — Вы знаете, как меня зовут, и о том, что я была его… — Не была, а есть, и ты всегда будешь его любимой дочкой. А он — твоим папой. Только теперь будет наблюдать за тобой сверху, — он приобнял ее и указал пальцем на серое небо, с которого уже начал крапать дождь. — Вот видишь, он плачет. — Не плачь, пап, я больше не буду так говорить, — с этими словами она приложила цветы. — Прости меня, папочка. — Пообещай ему, что всю оставшуюся жизнь будешь улыбаться и никогда не будешь грустить. — Я буду улыбаться. Я никогда… никогда не буду грустить. И ты не грусти, пожалуйста.       Дождь тем временем проливался плотной завесой. Мужчина раскрыл чёрный зонт, показавшийся Алекс столь огромным, что мог легко вместить под собой дюжину людей, и помог девочке подняться с колен. — Нужно идти. Так легко подхватить простуду.

***

      Виктор заморгал глазами. Он оглянулся, но ни девочки, ни дождя, ни пожелтевших листьев вокруг себя не обнаружил. Мужчина стоял на том же месте, только оно уже мало походило на пустырь. Каждый метр городского кладбища был занят близлежащими могилами, а из-под земли уже вытягивалась молоденькая травка. Он почему-то вспомнил их с Алекс знакомство. К сожалению, обстоятельства сложились не лучшим для них образом, но кто знает, может, если бы не эта трагедия, они никогда не заговорили бы друг с другом. Возвратившись к реальности, он обратился к надгробной плите, на которой по-прежнему, несмотря на прожитые годы, изображен молодой красивый мужчина: — Я увиделся с твоей дочерью, Гоша. Она выросла прекрасной девушкой, что, впрочем, ты и так знаешь, и где-то на небесах радуешься за неё. Но я так и не смог сказать ей правду о твоей смерти. Я наконец вижу её счастливой и не хочу иного. Последние годы я занимался тем, что искал настоящего убийцу, того, кто настолько сильно желал твоей смерти. И я нашёл, вот только итоги не утешительные. Дело едва ли откроют, даже если я предоставлю все улики. Срок давности истёк, и к тому же больше за этим человеком не числится никаких даже мелких преступлений. Да и, если честно… не думаю, что ты захочешь, чтобы твоя бывшая жена сидела в тюрьме.       На этом его речь оборвалась. Он достал платок из внутреннего кармана пальто и вытер мелкие испарины, проступившие на лбу. Не было слишком жарко, но почему-то резко сделалось дурно. Он пошёл прочь от этого места, уповая на своё барахлящее сердце, однако от мыслей сбежать не удалось.       Пытаясь как-то облегчить и без того непростую жизнь девочки, он утаил тот факт, что Георг умер не своей смертью, мол, во время длительной болезни, ее отец попросил присмотреть за ней в случае скоропостижной кончины. На самом деле никакой договорённости не было, но была уверенность в том, что Георга подло убили, искусно подстроив это под автокатастрофу. В прессу информация не просочилась, так что люди, приходившие на похороны, знали лишь общеизвестный факт: мужчина не справился с управлением, что явилось причиной гибели водителя. Сотрудниками ГИБДД версия об умышленном убийстве отвергалась. Не добившись ровным счётом никаких действий со стороны правоохранительных органов, Виктор, яро убежденный в том, что это заказное убийство, начал вести расследование самостоятельно.       Спустя годы поисков он пришёл к шокирующему результату. Даже новость о том, что он был Георгу больше, чем другом, казалась совершенно безобидной и заурядной на фоне того, что жена убила своего мужа, оставив ребёнка сиротой и без средств к существованию, а сама скрылась от правосудия за океаном. Такую правду он хранил в себе на протяжении последнего года, пытаясь определиться, как же будет правильнее поступить с Алекс, ведь держать её в неведении от всего, по меньшей мере, непростительно, как если бы она все ещё оставалось маленькой девочкой. Мужчина с сожалением выдохнул:  — Жаль, что я не в силах продлить твоё детство, дорогая.       Бредя по обезображенной после долгой зимы дороге, Адам слушал музыку и мысленно в голове проворачивал возможные движения танца, словно импровизировал сейчас в своей комнате. Парень представлял Венецию под звуки лиричного танго, где тёплым летним вечером он прогуливается с Алекс под руку и все вокруг оборачиваются им вслед, думая, вероятно, как красиво они смотрятся вместе. На самом деле с недавних пор это стало его тайной мечтой: вырваться из плена удручающего города, провести неделю с Алекс наедине, зайти в ресторан, где их ожидал бы вкусный ужин, а после под покровом ночи, когда фонарные столбы отражают свой свет в воде, а массивные здания утопают в ней, станцевать им любимый танец страсти. От этих мыслей его лицо озарила довольная улыбка. И хотя сейчас он направлялся на работу, казалось, уже ничто не могло повлиять на его приподнятое настроение.       Не являясь постоянным работником, он обычно выходил по приглашению и только в дневную смену, но из-за резкого ухода сотрудника, его попросили выйти в ночь. Выглядело это примерно так: — Только сегодня, выручай, — умолял старший администратор. — Ай, как же я завтра на учебу пойду? Я еще ни в одну субботу там не появился, если Алекс узнает, она на мне живого места не оставит! — жалобно завопил он. — И что я ей скажу, раз не приду ночевать? — Придумай что-нибудь, ты же у нас мозговитый малый. — Хорошо, — выдохнул Адам. — Но только потому, что я проштрафился в прошлый выходной. — Пф-ф, я думал, ты скажешь, это потому, что мы друзья, — сказал Стас с долей иронии. — Ну да, как же. Буду в «Парадисе» через два часа. — Отлично, я знал, что можно на тебя рассчитывать, — и повесил трубку.       Уже смеркалось, и оживленные дороги на центральных улицах начали загораться разноцветными лампочками. Прогуливаясь по тротуару, Адам любопытно разглядывал разнаряженных прохожих: «Вечер пятницы всегда такой шумный?»       Несмотря на свой юный возраст, парень редко выходил в свет по вечерам, даже для прогулки. Он совершенно не умел отрываться в том смысле, как это делают его сверстники. И не то, что бы кто-то запрещал ему это делать, просто всегда было комфортно так, как есть: дома, сидя перед экраном монитора, если остается один, а еще лучше, если Алекс возвращается пораньше с работы. Тогда они могли рассказать друг другу о событиях минувшего дня, почитать или посмотреть что-то вместе, подурачиться и сделать еще тысячу бесполезных вещей. Адам и не желал большего, общения ему хватало и в школе, учитывая, что он всегда был малоразговорчив. А попусту чесать языком другим на развлечение он считал делом недостойным.       Наконец он достиг двухэтажного здания ресторана в самом центре города. На самом деле в нем было три этажа, если считать цокольный, где в ночное время заведение работало как клуб. Вход в него находился с противоположной стороны от главного и был куда более затемнённым, лишь маленькие синие гирлянды, одиноко свисающие над вывеской, имитировали эффект освещения. Он спокойно спустился по свободным ступенькам, подумав о том, что пришёл слишком рано, иначе у входа образовалось бы столпотворение. Обычно в выходные дни проходила шоу-программа или живое выступление артистов, что он, впрочем, никогда не лицезрел, но любопытствовал. — Адам! Ты пришёл! — радостно прокричал парень с обильными веснушками на лице, идеально сочетающимися с каштановыми кудрями. — Привет, Эд, рад снова тебя видеть, — ответил он дружелюбным объятием. — Ну к чему эта официозность? Алекс из тебя дипломата хочет вырастить? Рад тебя снова видеть и бла-бла-бла… Чушь собачья! Ты бросай эти манеры высшего общества, как бы мы ни хотели слыть голубых кровей, нам не удастся скрыть своё простодушие.       Адам всегда задавался вопросом, почему взрослый мужик паясничает, как ребёнок? Но ещё больше его удивляло то, что при всём ребячестве у него сложился весьма широкий круг общения. Даже Адам не оказался для него крепким орешком. Вероятно, в этом ему помогало так называемое простодушие, о котором он говорил, а может, просто болтливость. В любом случае, он как раз из тех людей, кто за словом в карман не полезет. Этот проныра со второго дня втёрся мальчишке в доверие, и, несмотря на то, что его возраст и поведение кардинально разнятся, он ни разу не вызвал и толики подозрения в его сердце. Они могли стать отличными друзьями, как, например, с Оксаной, но Алекс резко выступила против их общения друг с другом. Причины, по которой сестра изменила свое отношение к бывшему другу, парень не знал, да и не особо допытывался. С тех пор, как эти двое оборвали все связи, Адам мог только изредка видеть Эдгара на работе. — Ты сегодня выйдешь барменом, хорошо? — продолжил беседу парень постарше. — Нет проблем, — согласился Адам. — Что ты сказал Алекс? — Я написал ей смс, что переночую у Оксаны, ведь сегодня день выписки. Надеюсь, что прокатит. — Ну, я понял. Сегодня твой дебют в ночную смену, ведь так? — Эд положил свою руку на плечо собеседника. — Вроде того, — улыбнулся парень. — Я, конечно, хотел, чтобы это случилось после того, как тебе исполнится восемнадцать, но что поделаешь, не всегда всё в нашей власти, — парень сказал это в такой серьезной манере, что Адам еле сдержался, чтобы не расхохотаться на месте. — Я попрошу не принимать близко к сердцу всё то, что ты увидишь сегодня на этой сцене, ну, и постараться забыть об этом к утру. Я об этом позабочусь. Доверься мне, — и он стремительно зашагал прочь, навстречу первым посетителям.       Адам остался стоять у стойки бара в полной растерянности. Слова старого друга его озадачили, но разве к тому, что говорит этот парень, можно серьезно относиться? Прибавить к этому чувство вины ввиду того, что Адам неоднократно использовал Оксану как предлог не ночевать дома, он мысленно покинул атмосферу клубного драйва, оставив громкую музыку проигрывать на низких частотах, и принялся с заядлым усердием натирать стеклянные фужеры.       Именно благодаря Эдгару у него сейчас есть эта работа, которая держалась в строжайшем секрете от Алекс. Парень никогда особо не заботился о последствиях, если решался на что-то. Есть в нем некое безрассудство, непосредственность, присущая, наверное, любому молодому человеку в его возрасте. Разве мог он отказаться от возможности подзаработать, пусть даже в ночное время? К тому же о выписке своей подруги он узнал совсем недавно, со слов Гила, и сразу же договорился о встрече. Тем и тешил не дающее покоя чувство стыда за то, что пришлось поступиться принципами и пойти на обман близких сердцу людей.       К слову о Гиле. После их судьбоносной встречи в больнице эти двое стали общаться. Чаще не вербально, но это не отменяло того факта, что они значительно сблизились за короткий промежуток времени. Адам всегда сетовал на свое слаборазвитое чувство интуиции, полагаясь сугубо на практический ум. Он полагал, что первое впечатление о человеке и есть самое верное, и случись ему с кем-то не поладить с первых минут знакомства, не найдется на свете вещи или человека, кому оказалось бы под силу изменить ход вещей. Всё так и было до того, как он узнал Гила поближе. Несмотря на его доброжелательный тон, он по-прежнему оставался для него болью в заднице, неразгаданным ребусом, в символических дебрях которого сам чёрт ногу сломит. Но это лишь больше разжигало к его жизни интерес, что требовал немедленного удовлетворения. Даже в простых диалогах с ним на совершенно обыденные вещи Адам пытался найти зацепку, ключ к разгадке его натуры. Он поймал себя на мысли, что, вероятно, не встречал еще людей, подобных ему. Ни одна его черта, ни один поступок не взывал к памяти о ком-то другом. Он был поистине уникально своеобразным экземпляром, а может, своеобразно уникальным. Как будто он запатентовал сам себя как оригинальное изобретение человечества всех времен и народов, а весь его вид просто вопиюще кричит, мол, посмотрите, насколько я неподражаем, вина и шлюх к моим ногам!        Ну это, конечно, лирика. Было не так много общих тем для разговора, а интересы и образ жизни их слишком отличались, если говорить о зарождении крепкой мужской дружбы. Тем не менее, это не помешало им объединить общие усилия и помочь Оксане выкарабкаться из больничной койки. Скорее, можно расценить их сложившиеся отношения как партнерские, устремленные к достижению одной цели. Такая договоренность по умолчанию позволила вытеснить из памяти прошлые обиды и вдохнуть новую жизнь, сравнимую с фениксом, возрожденным на испепелённом поле.       Адам невольно вспомнил непринуждённый разговор, когда тот впервые сел в машину Гила. Так легко он тогда согласился потакать его лжи, которая уже порядком затянулась, что и сам приходил в недоумение от того, почему не прекратит всё это в одночасье. Ему было сложно повернуть назад и взять на себя ответственность за дальнейшее развитие отношений между этими голубками, тем более, что у них в самом деле наблюдался заметный прогресс с одной стороны, а с другой — Адам настолько привык к этой странной, но такой необходимой жизни на троих, что боялся потерять из виду хотя бы одного из этого треугольника.       Не меньшую значимость возымел ещё один вопрос, что в общем-то совершенно завёл его в тупик, ибо он не понимал, какой ответ хотел услышать и нужен ли он ему вообще? В одной из своих просьб, когда Гил попросил найти водительские права в бардачке его машины, Адам наткнулся на нечто интересное. В его руках оказался большой конверт со знакомым ему логотипом компании той, где работает Алекс. Он не мог ошибаться, ведь стопка таких конвертов годами собирала пыль на письменном столе в гостиной их квартирки и предназначалась для отправки документов. — Что связывает тебя с Ютейр? — вопрос прозвучал в пустоту, как будто он обращался к себе.       Адам перевернул конверт обратной стороной и прочитал имя отправителя: — Кира…       Он много думал об этом посл. Случись ему услышать настолько редкое имя хоть однажды, он бы его запомнил. Адам знал подробное досье на каждого, кто работает у Алекс в подчинении, и тех, кто стоит во главе, начиная с состава и происхождения семьи, до момента запланированного Алекс увольнения или убийства, что тоже расписано по дням. Во всех её блокнотах отмечен в календаре день «Д» — финальная сцена с участием выживших сотрудников, которых массово расстреливают вдоль стеночки. Так что ошибки быть не может. Конечно, чтобы унять раздирающее его душу любопытство, он мог пойти лёгким путём и просто спросить Гила или Алекс, но в случае подозрения первый и вовсе откажется комментировать что-либо, сославшись на чей-то лишний нос в чужих делах, а вторая придумает очередную невероятную историю того, как всё в нашей жизни интересно и необъяснимо. Выходит, единственное, что он может сейчас сделать — это ждать, когда всё тайное наконец предстанет перед лицом общественности. А пока этот момент не наступил, надо заняться делом: напоить тут всех в дрова и посмеяться над людскими пороками, тем более, если за это ещё и платят.       Кира нервно металась из стороны в сторону, бурча себе под нос что-то невнятное и раскидывая руки, будто это не руки вовсе, а нунчаки. Она не была похожа на человека, который вот-вот ввяжется в драку, однако даже кошка, удобно расположившись на коленях у Алекс, напряглась и застыла в ожидании атаки. — Я все еще не могу в это поверить! И этот человек называл себя другом семьи?! Да он разрушил её! — завелась Кира. — Удивительно, как кошки со временем становятся похожи на своих хозяев, — вымолвила Алекс, сидя в удобном кресле у торшера и поглаживая комочек рыжей шерстки. — Разве не поэтому твоя мать тебя бросила? Она наверняка знала об их связи, ведь это длилось уже давно, — девушка быстро затараторила, все ещё не сбавляя шага. — Представляю, каким шоком это известие для неё стало. — Глаза у Герды такие же большие и безумные… — Ты меня вообще слушаешь?! — девушка остановилась. — Тебя совсем не смущает вся эта ситуация? — Герда, кажется, твоя хозяйка слишком обеспокоена стародавними делами моих предков, тебе тоже кажется, что она уделяет этому чересчур много внимания? — Алекс!!! — отчаянно завопила Кира и припала к коленям девушки. — Приди в себя! Тебе нужно перестать общаться с Виктором! Она на мгновение застыла в плавном движении руки и медленно подняла взгляд: — Перестать общаться? Думай, что говоришь!       Герда, предчувствуя накал обстановки, уверенно покинула пригретое место. — Любимая моя, кто знает, какие на самом деле цели он преследует? — Одно я знаю наверняка, он не навредит мне. Этого мне достаточно - ответила Алекс, собирая скомканные пучки кошачьих волос с черного платья. - С животными так хлопотно... — Но… — Не заставляй меня разочаровываться в тебе, — перебила ее девушка. — Если следовать твоей логике, тогда я тоже разбила твою семью, ведь твой отец ушёл из семьи, как только прознал обо мне, ведь так? — К… как ты… — А сейчас риторический вопрос: разве ты бросила меня, когда твоя собственная семья распадалась на части? И ты не посчитала нужным сообщить об этом мне, — раздраженно выговорила та. — Алекс, я-я… — Довольно, больше не хочу об этом, — она поднялась и зашагала ко входной двери. — Думаю, нам стоит пока повременить с семейным ужином.