Завтра

Тишина. Беспощадная ночь холодна, Поднимается к сердцу волна. Я смертельно больна, Я струна. Мое сердце подносят к огню И поэтому я так звеню, Я смертельно больна, Я струна. Помоги. Развалилась луна на куски, Зимний сад заметают пески. Мы близки. Флёр "Струна"

Как только они переступают порог спальни, Грель с силой, которую сложно заподозрить в столь худом теле, впечатывает мужчину в ближайшую стену. Привстав на носочки - даже высокие каблуки не могут полностью компенсировать разницу в росте, - он жадно впивается в горячие губы. Пальцы, обтянутые тонкой кожей перчаток, зарываются в короткие темные волосы, взъерошивая их, создавая на голове нечто вроде голубиного гнезда с торчащими во все стороны жесткими веточками колючих на вид прядок. И лишь когда строгая, вызывающая раздражение своей безупречностью укладка полностью уничтожена, Грель разрывает глубокий поцелуй и начинает лихорадочно стягивать с себя одежду. Пальто оседает позади алым сугробом; лента галстука змейкой стекает вниз, теряясь в густом ворсе ковра; с рубашкой выходит заминка: руки - все еще в перчатках - заметно дрожат, отчего маленькие пуговицы постоянно выскальзывают из пальцев. Делу не помогает и то, что Грель никак не может определиться, чего ему хочется больше: побыстрее избавиться от ненавистной ткани, но для этого придется отстраниться, или же еще плотнее вжаться грудью, животом и ноющим членом к этому сильному горячему телу. Господи, ну почему можно выбрать что-то одно, когда хочется - нет, необходимо! - получить все сразу. Раздражение прорывается глухим утробным рыком. - Грель, подожди, не торопись, - в чужом хриплом голосе сквозь патоку постепенно нарастающего желания пробивается сдобренная легким удивлением ирония. - Неужели ты так по мне соскучился? Грель молчит: любой его ответ будет воспринят как приглашение к игривому "постельному" диалогу, а последнее, что он сейчас хочет, - слышать этот вливающийся расплавленным воском в уши бархатный баритон. "Игра" Греля уже началась. Вместо ответа он оставляет в покое свою рубашку и, схватив мужчину за лацканы пиджака, втягивает его в новый яростный поцелуй, от которого еще долго будут гореть искусанные губы. Нежность? Отдайте ее кому-нибудь другому, здесь ей не место. Безумная, животная, больше похожая на одержимость страсть - единственное, что ему действительно нужно. Наконец любовник сдается. Оставив разговоры, он с ответным пылом сминает губы Греля, который выстанывает между поцелуями единственную повторяющуюся просьбу: - Быстрее! Ну быстрее же! Гибкое тело вжимается в него, заражая своей жаждой, и идея немедленно избавить Греля, да и себя, от одежды перестает казаться мужчине слишком поспешной. В четыре руки они справляются гораздо быстрее, и Греля, полностью обнаженного и тихонько поскуливающего от желания, нетерпеливо подпихивают в сторону просторной кровати. Матрас упруго прогибается под тяжестью двух переплетенных тел. Прохладный шелк покрывала нежно ласкает разгоряченную спину Греля. Это немного отрезвляет, и он вспоминает о еще одной, так до сих пор не снятой вещи. Сжав ногами партнера, Грель рывком перекатывает того на спину - сегодня ему хочется быть сверху - и удобно располагается на крепких бедрах. Одной рукой он тянется к своим очкам, а другой выбирает из длинных волос тонкую соединяющую дужки цепочку. Мужчина под ним протестующе поднимает руку, но, так и не дотянувшись, бессильно опускает ее обратно на кровать: Грель, несмотря на свойственную всем шинигами близорукость, из-за которой они не расстаются с очками даже во время секса, желая видеть своего партнера, свои снимает всегда. И изменить это мужчина не в силах. Распластавшись по телу любовника, Грель практически на ощупь - теперь весь его мир лишь туманные разноцветные пятна - дотягивается до прикроватной тумбочки и очень аккуратно опускает на нее очки. Выпрямляясь, он мимоходом целует мужчину в плечо, словно извиняясь за собственную причуду, хотя оба понимают, что это не так: Грель просто благодарит за то, что его больше не мучают вопросом: "Почему?", заставляя изворачиваться и врать. Как всегда, добровольное лишение одного из чувств восприятия с лихвой компенсируется тактильными ощущениями, и маховик возбуждения начинает раскручиваться с удвоенной силой. Когда горячие ладони властно сминают его ягодицы, Грель выгибается и протяжно стонет. Раскаленный клубок желания тяжело пульсирует внизу его живота, заставляя поджиматься пальцы ног и крепче стискивать коленями талию любовника. Наклонившись вперед, Грель слепо гладит покрытую испариной грудь мужчины, то задевая раскрытой ладонью затвердевшие соски, то до боли сжимая их между пальцами, отчего тело под ним начинает подрагивать, а сквозь сжатые губы с тихим свистом вырывается дыхание. В ответ по его собственной груди, спине, бедрам порхают умелые руки, знающие, где нужно погладить, где ущипнуть, где сжать так, что на утро останутся пять темных пятен с тонкими лунками от впившихся ногтей. Все это заставляет Греля шипеть, изгибаться, кусать губы, почти прокалывая зубами нежную кожу. Но при этом он даже не пытается прикоснуться к себе: едва ощутимое трение о чужой член уже практически толкает его за грань. Поэтому, когда сразу два пальца, смоченные лишь слюной, проталкиваются в него, аккуратно преодолевая сопротивление неподготовленных мышц, он всем телом подается назад, пытаясь насадиться глубже, чтобы неизбежная боль от резкого вторжения оттянула подступающую волну оргазма. Чуткие пальцы немедленно отстраняются, не давая исполнить задуманное, и Грель разочарованно стонет. Так он долго не продержится. Он уже готов просить и даже умолять любовника быть более грубым, когда неожиданно раздается тихий голос: - Грель. Всего лишь ласковый упрек, продиктованный заботой о нем же, но это с гораздо большим успехом, чем любая причиненная себе физическая боль, справляется с почти поглотившем Греля наслаждением. Холодок сбегает по спине волной мурашек. Грель замирает, и черты его лица едва уловимо искажает болезненно-неприязненная гримаса: ему кажется, что его предали. Взволнованный его реакцией любовник, больше не произносит ни слова, но Грелю уже все равно. Гораздо более грубым - сейчас он не в состоянии "держать лицо", - чем обычно, тоном он шипит сквозь сжатые зубы: - Заткнись и займись, наконец, делом! Мужчина ощутимо напрягается; Грель уверен, тот обиженно хмурится, но ему сейчас откровенно плевать. Облизав свою ладонь, он обхватывает член партнера и начинает двигать рукой, каждый раз проходясь подушечкой большого пальца по влажной головке. Требуется совсем мало времени - Грель тоже знает где и как нужно надавить, погладить или сжать, - чтобы почувствовать, как тело под ним расслабляется. Он не видит, но отчетливо слышит, как мужчина едва сдерживает рвущийся наружу стон, в который раз сдаваясь желаниям Греля. Еще пара умелых движений - и любовник тянется к ящику тумбочки, где лежит смазка. Рука на члене не прекращает свою работу, все сильнее распаляя мужчину, вырывая новые и новые стоны. Это отвлекает Греля, заставляет снова почувствовать схлынувшее было возбуждение. Когда чуть прохладные от еще не согревшейся смазки кончики пальцев опять-таки очень медленно заполняют его, он удовлетворенно выдыхает: теперь, когда тело не скручивает безумная страсть, он не против немного растянуть удовольствие. Сначала пальцы погружаются в него только по первую фалангу и сразу же выскальзывают. Прижимаются ко входу, кружат, дразнят и вновь медленно растягивают сжимающиеся в предвкушении мышцы. Когда этого становится мало, Грель требует: - Глубже! В этот раз любовник подчиняется сразу: пальцы входят почти по основание, чуть-чуть не доставая до простаты - в таком положении глубже просто невозможно, - но Грелю и этого достаточно. Он чувствует, как в паху опять наливается силой пожар, кипятком расходясь по венам. Участившееся дыхание заставляет снова и снова проводить языком по пересыхающим губам; тело дрожит, плавится, желает большего. Грель наклоняется вперед и, с трудом удерживая себя на вытянутых руках, просит о трех пальцах. По его вискам и позвоночнику, склеивая алые пряди, сбегают капельки пота. Соленая роса выступила и над верхней губой, пощипывая все-таки прокушенную до крови кожу. Грель пытается слизнуть жалящую влагу, но не успевает: чужие пальцы нежно стирают ее, и он благодарно втягивает их в рот, слегка посасывая и обводя языком солоноватые чувствительные подушечки. Незамысловатая ласка вырывает из груди любовника какой-то сиплый звук, слишком похожий на осмысленную речь. Конечно, Грелю просто кажется, но он ужасно не хочет, чтобы еще одно случайное слово свело на нет все его ухищрения, поэтому, вытянув на звук руку, он накрывает рот мужчины своей ладонью. Безмолвное напоминание об условии абсолютного молчания вызывает у мужчины раздражение, которое, к облегчению Греля, вырывается всего лишь недовольным вздохом. Тогда он подается вперед, чтобы, уткнувшись в изгиб шеи любовника, с силой втянуть губами тонкую кожу, оставляя чуть выше той линии, где проходит верхний край воротника рубашки, свою алую метку. "Месть" следует незамедлительно: наклонившись так низко, Грель раскрылся сильнее, и один из трех находящихся в нем пальцев самым краешком задевает пульсирующую точку внутри. Он еще успевает почувствовать под накрывшей губы ладонью улыбку, как по его телу проходит разряд, вырывая из груди короткий вскрик. Нет, больше Грель медлить не намерен. С трудом вернувшись в сидячее положение, он требовательно вытягивает вперед руку ладонью вверх, и сразу - видимо, его партнеру тоже надоели эти неторопливые ласки - получает требуемое: холодя кожу, по центру ладони тягуче расплывается выдавленная из тюбика смазка. Не утруждая себя тем, чтобы хоть сколько-нибудь согреть скользкую субстанцию, Грель обхватывает рукой член любовника и, услышав сдавленное шипение, довольно улыбается. Быстро, но тщательно он распределяет смазку по всему стволу, не забыв еще пару раз огладить пальцами отверстие уретры. После чего немного приподнимается и, опираясь одной рукой о грудь мужчины, второй направляет в себя его член. Когда налитая кровью головка преодолевает колечко сфинктера, он выдыхает и очень медленно опускается до конца. Ненадолго замерев, Грель приноравливается к такому знакомому ощущению заполненности. Любовник терпеливо ждет, не принуждая Греля начинать двигаться, хотя, судя по ставшему более тяжелым шумным дыханию, это дается ему с трудом. Первое неуверенное движение сопровождается сдвоенным судорожным вдохом. Медленно, очень медленно вверх, и еще медленнее вниз. Пара сильных рук подхватывает Греля под ягодицы, поддерживая, и теперь выходит увереннее и быстрее - так, как хочется им обоим. С каждым новым разом Грель то отклоняется назад, то нагибается вперед, ища положение, в котором наполняющая его плоть примет желанное положение, и, когда это, наконец, происходит, он с блаженным стоном насаживается сильнее, пачкая живот любовника тягучей каплей предэякулята. Руки на его ягодицах сжимаются сильнее, помогая зафиксировать это положение, а бедра любовника вскидываются навстречу. Теперь сдерживаться нет необходимости. Греля выгибает с каждым толчком. По его воспаленным нервам течет магма, вырываясь частым горячечным дыханием. Он слышит ставленные стоны, которые переплетаются с его собственными в ставшем внезапно плотным и душным воздухе спальни. В его висках громовым прибоем начинает шуметь кровь, подгоняя: "Быстрее-быстрее!" Он мечется, сходит с ума. С его истерзанных губ, помимо бессвязного набора звуков, все чаще срываются: "Еще!", "Вот так!", "Сильнее!", обращенные к любовнику, и бесконечное "пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста", которое мужчина по ошибке так же принимает на свой счет, все яростнее вбиваясь в натянутое струной тело. И, наконец, Грель чувствует это: пока еще совсем легкое жжение под зажмуренными веками, из-под которых вытекают горячие капли. Он ждет. Ждет пока зуд станет нестерпимым. Только тогда позволяет себе прикоснуться еще влажной от смазки ладонью к своему болезненно возбужденному члену и распахивает глаза, желая "увидеть". Лицо мужчины под ним - лишь бледное пятно в темном облаке волос, но Грель отчаянно всматривается в него, снова еле слышно умоляя кого-то неведомого "пожалуйста". И всего на секунду - целую секунду! - он совершенно отчетливо "видит" завораживающе-холодный, обжигающе-властный взгляд желто-зеленых глаз. Белое пламя затапливает сознание, и на самом пике Грель выкрикивает имя, привычно трансформируя его в странный невнятный возглас: - У'л-м-м-м... Возглас, к которому со временем привыкают все его любовники. Сотрясаясь в посторгазменной дрожи, он обессиленно падает на грудь любовника, размазывая между ними свою еще теплую сперму и чувствуя, как, толкнувшись в него несколько раз, мужчина изливается глубоко внутри. Пару минут они неподвижно лежат, восстанавливая дыхание, и пальцы любовника рассеянно водят по его мокрой от пота спине. Потом мужчина бережно выходит, оставляя после себя легкую, но приятную боль в растянутых мышцах, и Грель апатично скатывается с него на кровать. Не обращая внимание на вытекающую на покрывало чужую сперму, он вытягивается на спине и бездумно смотрит в окружающую его тьму. - Грель? Мораторий на разговоры отменен, поэтому Грель лениво отвечает: - Что, Алекс? - Грель, ты... - мужчина заминается. - Ты не хотел бы переехать ко мне? Мы давно вместе и... - Да, - Грель не дает любовнику договорить. - Слишком давно. Он протягивает руку к тумбочке и нащупывает свои очки. Надев их, Грель поворачивается лицом к мужчине и смотрит в его карие глаза. В который раз поразившись потрясающему сходству, из-за которого этот человек пополнил коллекцию его любовников, он недовольно - в первую очередь собой - понимает, что в этот раз слишком затянул: раз затронута тема переезда, пора искать себе нового "Алекса". Грель тяжело вздыхает: разговор предстоит не из легких. ***

Мое сердце подносят к огню, И поэтому я так звеню. Колокольчик в руках колдуна, Я больна. Как звук по тонкой струне Любовь проходит по мне. Не успевая согреть. Как звук по тонкой струне Любовь проходит по мне. Я так устала звенеть. Тишина. Флёр "Струна"

Алекс ушел - и Грель сделал все, чтобы навсегда, - два часа назад, но в спальне до сих пор ощущается его запах, вплетенный в густой аромат секса. Грель слегка морщится, ощутив его, открывает нараспашку окно и начинает стаскивать с кровати покрывало и постельное белье, чтобы отнести в ванную, из которой только что вышел. Когда он снова возвращается, становится заметно свежее, и его еще влажная после душа кожа покрывается мурашками: легкий халат - слабая защита от осенней прохлады, вливающейся в спальню с ветром, мелким моросящим дождем и извечным лондонским туманом. Грель притворяет окно, но не закрывает полностью. Развернув стоящее рядом кресло, он осторожно усаживается лицом к тающей в сумраке улице. Кожа обивки медленно нагревается под ним, становясь теплой, приятной, и Грель наконец расслабляется. Он берет со стоящего рядом низкого журнального столика пачку сигарет и, прикурив одну, глубоко затягивается никотиновой горечью. Мысли в его голове скользят лениво, как дым, срывающийся с кончика тонкой сигареты и утекающий в щель полуприкрытого окна. Мысль о том, что на этот раз обошлось без скандала или, того хуже, безобразной драки, вызывает едкую усмешку: неужели он в кои-то веки научился тактичнее изгонять опостылевших любовников из своей постели и жизни. А также тень последней благодарности Алексу: все-таки он настоящий джентльмен, а они так редко стали попадаться в этом циничном веке. Следующую мысль о поиске замены Алексу - у Греля есть на примете пара подходящих вариантов, и с его-то броской внешностью затащить кого-то из них в постель не составит труда, остается просто выбрать, - как обычно, затмевает другая, более гадкая и неприятная: а стоит ли вообще искать замену? Нет, не очередному любовнику, а тому, для кого все эти оставленные рано или поздно мужчины служат заменой. Сколько еще он собирается мучить себя этими "играми", пытаясь хоть на мгновение обрести невозможное? - Я жалок. Горечь правды срывается с губ вместе с последней струйкой дыма, и Грель вминает окурок в дно стеклянной пепельницы так яростно, что обжигает пальцы о затухающий табачный уголек. На нежной коже вздувается крохотный саднящий пузырек, но Грель даже не замечает, полностью отдавшись тягостному самобичеванию. Гнев, обида, досада, стыд - чувства, обращенные на себя, словно скользкий черный спрут, опутывают сознание, вызывая прилив тошноты, скорее психологического, нежели физиологического свойства. Грель закрывает глаза и откидывает голову назад, касаясь влажными волосами холодного подголовника кресла. От этого становится только хуже. Теперь никакие зрительные раздражители вроде нервно мигающей неисправной лампочкой вывески супермаркета в доме напротив не могут стереть из-под зажмуренных век такой ненавистный, такой желанный взгляд, будто выжженный на сетчатке его покрасневших от полопавшихся капилляров глаз. Этот взгляд. Никто в здравом уме не назовет его голодным, жарким, да и просто теплым, но каждый раз, обращенный в его сторону, он опаляет Греля. Заставляет гореть, растекаться безмозглой лужицей и совершать идиотские, даже на его взгляд, поступки: говорить глупости и пошлости, кидаться на шею, кривляться, заигрывать - все, что угодно, только бы еще раз обратить на себя этот, пусть раздраженный, гневный или равнодушный взгляд. Чтобы вновь и вновь плавиться под ним, сгорать от приносящего лишь боль желания. Ненависть, вязкая, как смола, поднимается удушливым комом, сдавливая горло, и мучительный стон прорывается сквозь сжатые в нитку губы: несмотря ни на что, Грель снова чувствует накатывающее тяжелой волной возбуждение. Всего лишь воспоминание, и вот вроде бы насытившееся сегодня тело опять предает его. Грель ненавидит себя за эту слабость, но все же тянется рукой к раздвигающей полы халата, наливающейся кровью плоти. Эрекция настолько сильна, будто это не Грель, а кто-то другой бурно кончил всего три часа назад. Он легко сжимает двумя пальцами член под головкой, немного оттягивая вниз крайнюю плоть и снова возвращая на место, пока смачивает слюной ладонь другой руки. Он меняет их местами: теперь влажная ладонь обхватывает напряженный ствол и ритмично двигается вверх-вниз, а сменившими ее пальцами Грель буквально насилует собственный рот, втягивая щеки и плотно сжимая губы. Он усердно лижет, согревая прохладную кожу дыханием, трется языком о папиллярные узоры на подушечках, пропихивает пальцы чуть ли не в горло, но все равно этого бесконечно мало. Грель желает, чтобы не собственные пальцы, а твердая, горячая плоть яростно насаживала его на себя, пока он старательно вылизывает каждую набухшую венку, кружит по головке и проникает кончиком языка в истекающее солоноватой смазкой отверстие на ее вершине. Чтобы длинные пальцы зарылись в его волосы, намотали их на кулак, направляя, задавая нужный ритм, пока вязкое семя не оросит его горло. Грель думает, это должно быть чудесно, хотя и не знает наверняка: по непонятной даже ему причине, ни одному из любовников он так не смог сделать ничего подобного, предаваясь лишь, как теперь, фантазиям. В последний раз проведя языком по пальцам, он с влажным звуком вынимает их изо рта. Халат окончательно распахивается, когда он разворачивается в кресле боком: одна нога остается на полу, вторая согнута и упирается в высокий подлокотник, отчего бедра приподнимаются, голова откидывается назад. Сжав основание члена между большим и указательным пальцами, остальными он проводит вниз по мошонке, приподнимая ее, облегчая доступ второй руке. Влажные, прохладные от остывшей слюны пальцы раздвигают еще немного ноющие после недавнего вторжения мышцы, создавая приятный контраст с жаром внутри. Грель стонет. Его рука на члене вновь начинает скольжение. Ее движения вторят другой, чьи пальцы все глубже погружаются внутрь, а основание ладони давит на точку под мошонкой, усиливая накатывающее наслаждение. Одновременно Грель начинает слегка подкидывать бедра вверх, толкаясь в сжавшийся кулак и помогая глубже протолкнуть в себя собственные пальцы. Его голова мечется по подголовнику, спутывая алые локоны; сердце заходится в бешеном ритме так, что, того и гляди, проломит ребра, а перед закрытыми глазами снова и снова вспыхивает лишающий разума взгляд. Оргазм обрушивается, скручивая и выворачивая все мышцы. Затылком Грель до боли вдавливается в кресло, в то время как тело выгибается дугой, выталкивая из легких воздух в таком знакомом крике, даже наедине так и не превратившемся в полноценное имя. До предела опустошенный Грель оседает в кресле, словно тряпичная кукла, и еще долго не может пошевелить даже пальцами, по которым стекают мутно-белесые капли. Только когда гуляющий по комнате ветер из ласкающего разгоряченное тело желанной прохладой становится жалящим холодом, он делает попытку встать. Первое же движение отзывается неприятной дрожью во всем теле. Сразу встать на затекшие от неудобного положения ноги не получается, и тогда Грель решает для начала хотя бы повернуться и сесть нормально. Это получается всего с третьей попытки. Выпрямленные ноги начинает покалывать, и он закусывает губы, терпеливо ожидая, когда кровообращение полностью восстановится и эта знакомая каждому пытка прекратится. Холод и боль отвлекают, и несколько благословенных минут в голове Греля безмятежно пусто: ни единой мысли. Он хотел бы пробыть в этом состоянии подольше, поскольку первая просочившаяся в сознание мысль банальна, сера и абсолютно безрадостна. - Я действительно жалок. Тихий, сухой шелест озвученной мысли растворяется в ветре и сумраке спальни. Неожиданно Грель осознает, что он абсолютно пуст и смертельно устал. Устал от всего: от этой одержимости, от придуманных им "игр", от бесполезных, никому не нужных, разрушающих его чувств. Чаша его мазохистского терпения наконец-то полна. Будто застывающие на его пальцах подтеки спермы и стали той самой последней каплей, переполнившей ее. - С меня хватит. Все так же безэмоционально озвучивает он очередную мысль, и что-то, со слышным лишь ему лязгом, вдруг захлопывается в его душе, обрастает непроходимым частоколом, затягивается колючей проволокой. Дышать становится легче. Решение, которое он принимал неоднократно, но снова и снова нарушал данное себе слово, в этот раз приобретает нерушимую твердость алмаза и безжалостность скальпеля, без колебаний отсекающего гниющую плоть, дабы спасти этим жизнь всего тела. "Завтра, - решает он. - Завтра я пройду мимо, даже не взглянув, не окликну этим слащавым, так бесящим его сокращением имени, не кинусь в желании прикоснуться хотя бы на мгновение. Все. Перегорело, осыпалось, развеялось по ветру. Мне это больше не нужно". Грель беззвучно выдыхает последнюю фразу и на мгновение закрывает глаза: перед его внутренним взором темнота. Он больше не видит чужого пронзающего его сердце и душу взгляда. Когда же он размыкает веки, сквозь стекла его очков веет первозданным, не ведающим огня чувств и эмоций холодом. Легко, словно сбросив непосильную ношу, сильное тело поднимается из кресла и твердой походкой направляется в сторону ванной. Гуляющий по спальне ветер, так неуверенно чувствовавший себя здесь раньше, по-хозяйски выметает оставшиеся крохи тепла и уютно сворачивается бесплотным ледяным комочком в самом темном углу. Там, за дверью он чувствует нечто родное, слышит сквозь шум льющейся воды шорох мертвых листьев, и ему кажется, что теперь его тихому соседству будут только рады. И лишь дождь за окном становится неуловимо печальнее, словно оплакивая что-то или, может, кого-то, но в Туманном Альбионе на него уже давно никто не обращает внимание.