Завтра

Так приятно смотреть на тебя, сидя тихо в сторонке, Наблюдать твои взгляды и жесты в замедленной съемке. Я не выдам себя, осторожность моя не напрасна. Чем приятней начало, тем гаже финал и ужасней. Лучше спрячу жемчужину обратно в ракушку. И швырну на дно в глубину, так сделать нужно. Флёр "Человек 33"

Упругие горячие губы плотно обхватывают и размеренно скользят по его влажному от слюны члену. Язык облизывает головку, трется об уздечку и самым кончиком то и дело, дразня, проникает в отверстие уретры, всякий раз заставляя его с еле слышным стоном втягивать воздух. Его рука очень нежно перебирает длинные волосы на затылке, но когда она пытается отстраниться, сжимаются, захватывая медно-рыжие, кажущиеся красными в неярком свете ночника пряди в кулак. Несильно и ненадолго, ему не хочется причинять ей боль. Нет, ей - нет. Напоследок, она плотнее обхватывает его, и член с влажным причмокивающим звуком покидает жар ее рта. Он внимательно наблюдает, как ее розовый язык развратно, вызывающе медленно облизывает ставшие блестящими, почти алыми губы. Но этого "почти" не достаточно: оттенок должен быть более ярким, глубоким, возбуждающим. Поэтому он мягко тянет ее за волосы, нагибается и целует эти неправильные губы. Сначала неторопливо, нежно, но постепенно делая поцелуй все более глубоким, жарким. Он врывается в ее рот языком так, как хотел бы своим членом - безжалостно, властно, вырывая стоны и не обращая внимания слезы. Сминает, кусает припухшие губы, делая их так похожими на те, другие, такие желанные. Она дрожит, из ее горла прорываются глухие хриплые стоны, а тонкие руки обхватывают его шею и зарываются в волосы. Краем сознания он равнодушно отмечает все это и думает, что, возможно, если бы она сейчас не сидела на полу между его раздвинутых ног, а стояла, ее колени наверняка подкосились, и она повисла на нем, хватаясь за плечи, словно за спасательный круг. Он разрывает поцелуй, вырвав ее тихий разочарованный стон. Его руки спускаются по ее спине на талию, и он тянет ее вверх, помогая встать на ноги. Одновременно он и сам поднимается из кресла: теперь он хотел бы переместиться на более удобную для них обоих кровать. Расстегнутые брюки с шорохом скользят по ногам вниз, как только он выпрямляется, и приходится придержать их одной рукой, второй еще крепче прижимая к себе стройное женское тело. Даже сквозь одежду: его рубашку и ее блузку - он чувствует, как затвердели соски ее небольшой, но весьма ощутимой груди, не стесненной бюстгальтером. По идее, это должно, как обычно, только подстегнуть, сильнее возбудить, но сегодня вызывает у него лишь раздражение. С трудом удержавшись от того, чтобы скривиться в неприязненной гримасе, он как можно скорее перемещается к кровати и бережно опускает ее на хлопковые простыни. Отстранившись, быстро снимает с себя рубашку, брюки и белье и помогает так же избавиться от одежды ждущей его в постели женщине. Она откидывается на подушку, когда он нависает над ней, расположившись между раздвинутых стройных ног. Его напряженный член упирается в ее подтянутый живот и пачкает его прозрачной каплей смазки. Ему не хочется ложится на нее, не хочется снова ощутить уже обнаженной кожей мягкость ее груди, поэтому, опираясь на руки, он просто наклоняется и втягивает ее в новый поцелуй. Ее колени плотно сжимают его бедра, и она скрещивает лодыжки у него за спиной, прижимаясь сильнее. Он чувствует, как она нетерпеливо ерзает под ним, трется, желая поскорее почувствовать в себе его напряженную твердую плоть, но все равно не торопится: сегодня ему хочется другого. Когда он отстраняется, бледная кожа ее щек пылает лихорадочным румянцем, который полностью скрывает небольшую россыпь веснушек, свойственных всем рыжеволосым. Широко распахнутые глаза затянуты дымкой желания, а зрачки почти поглотили серо-зеленую радужку, сделав тонкую каемку по краю более насыщенного практически изумрудного цвета. Да, то, что нужно. Он внимательно смотрит на ее губы, теперь они правильного оттенка, и их так и тянет поцеловать еще раз. Он уже собирается сделать это, когда она томно выдыхает: - Уилли... На несколько секунд он каменеет. Пальцы рук, на которые он опирается, непроизвольно пытаются сжаться в кулаки, но только сильнее вжимаются в ткань, почти рвут ногтями тонкий хлопок. - Я же просил не называть меня так. Никогда! - резче, чем следовало, хрипло выдыхает он сквозь зубы и видит, как вздрагивают от зарождающейся обиды ее ресницы. Медленный выдох помогает немного успокоиться, и теперь его тон гораздо мягче. - Прости, ты ведь знаешь, что я терпеть не могу, когда меня так называют. Почти правда: он действительно ненавидит, когда его так называют. За одним единственным исключением, но в этом он не хочет признаваться даже себе. Тень вины скользит в ее глазах. - Прос... Он не дает договорить, приникая к ее губам. В этот раз нежно, ласково, словно принимая извинение и еще раз прося у нее прощения, но на самом деле желая лишь одного: чтобы она не развивала эту тему дальше. Она стонет и выгибается, когда он втягивает в рот и слегка прикусывает ее нижнюю губу, одновременно делая пару толчков бедрами. Основанием члена он чувствует мягкость тонкой полоски волос на ее лобке, а мошонкой - ее жар и влажность. Черт, ну почему именно сегодня все кажется особенно неправильным, почти отвратительным. Он больше не может ждать. Она инстинктивно тянется за ним, когда, разрывая поцелуй, он садится между ее разведенных коленей. Мягко размыкая скрещенные за спиной ноги, он просит: - Повернись, пожалуйста. Она не возражает: привыкла, что ему больше нравится брать ее сзади, чем лицом к лицу. Уткнувшись в одну из подушек, она сгибает колени и приподнимает бедра, чтобы он мог положить другую ей под живот. Он целует ее ягодицы, прикусывает и зализывает бледные, практически сразу же пропадающие отметины от зубов, втягивает нежную кожу, оставляя пурпурные метки. Гладит спину, сжимает в сильных ладонях талию и лишь иногда проскальзывает прохладными пальцами у нее между ног. Но даже этой мимолетной ласки хватает, чтобы дрожь наслаждения охватила ее, заставила тихо поскуливать, просить поскорее войти в нее. Да, вот так, видя перед собой только худую, покрытую капельками пота спину, закрывающие лицо длинные волосы и слишком узкие для женщины бедра, он может наконец дать ей то, что она хочет. Он внимательно смотрит на изнывающее от желания тело перед собой, и плотная тень яростного темного возбуждения наплывает на глаза, делая их почти черными, голодными. Огненный цветок распускается в паху, и эрекция становится почти невыносимо болезненной. Обхватив рукой член, он сжимает его у основания и направляет в нее. Скольжение плавное, на едином выдохе сразу до упора. В этом ему тоже чудится неправильность, но желание его столь всепоглощающее, что позволяет не заострять на этом внимание. Сжав руками эти узкие бедра, он начинает толкаться вперед. То быстро и напористо, то плавно, тягуче. Из-за громового прибоя стучащей в голове крови он уже не слышит слишком, слишком высоких стонов и пронзительно тонкого "Уилл...". По его вискам и лицу течет пот, который он слизывает с обветренных дыханием губ. Пальцы все сильнее впиваются в бледную кожу, на которой чуть позже расцветут фиолетовые синяки. Но совесть молчит: он знает, что сейчас это приносит удовольствие не только ему. Расфокусированным от возбуждения взглядом он смотрит, как одна из тонких обхватывающих подушку рук тянется вниз к паху, чтобы пальцами помочь скорее достигнуть желанного оргазма. Легчайшая тень вины за собственную невнимательность к партнерше растворяется в чуть более ощутимой благодарности: сейчас он не смог бы коснуться ее там. Там, где так мягко и влажно. Только не сейчас, когда его ладонь ноет от желания обхватить нечто более твердое, горячее, немного скользкое от сочащейся из крохотного отверстия солоноватой жидкости. Поэтому движения его бедер становятся резче, жестче, вколачивая член в подающееся навстречу тело. От частого, но слишком поверхностного дыхания его легкие горят, а перед глазами все расплывается. Одеревеневшие мышцы ног, которых он почти не чувствует, движимые одним лишь древнейшим инстинктом, все еще толкают и толкают его вперед в этой дикой, безудержной, длящейся, кажется, вечность гонке за наслаждением. Его сознание плавает в предоргазменной дымке, тело плавится, находясь на грани, но все равно никак не может переступить за нее. Мучительный стон вырывается из его груди: чего-то безумно не хватает. Чего-то необходимого, чего-то... Он и сам не понимает, чего, и уже совершенно не соображая, что делает, он вдруг быстро смачивает слюной один из своих пальцев, приставляет его к плотно сжатому кольцу мышц между своих ягодиц и немного проталкивает внутрь. Непривычность ощущений электрическим разрядом прокатывается по нервам, продвигая его на еще один крошечный шажок к желанной развязке. И когда тело под ним, дрожа, выгибается, сильно, плотно и так правильно сжимаясь вокруг его члена, он глубже погружает в себя палец, буквально взрываясь оглушительным оргазмом. Перед его глазами детонирует световая бомба, на несколько секунд заливая все ослепительно-белым. А потом мир срывается во тьму. Сознание возвращается медленно, неохотно, не желая покидать такой уютный туман забвения, сквозь который все настойчивее просачивается какой-то звук. - ...лл, Уильям! Да очнись ты уже, мне же тяжело! Шевеление под ним становится все боле интенсивным и раздраженным. Пару раз ему даже достается острым локтем по ребрам. Это-то и возвращает его окончательно на грешную землю. С некоторым стыдом он осознает, что мешком лежит на своей партнерше, а его медленно опадающий член все еще находится в ней. Слава Богу, когда он падал, собственные пальцы выскользнули из него, и она ничего не заметила. Паническую мысль о том, что вообще на него нашло и заставило так поступить, он отправляет в самый дальний уголок сознания, чтобы предаться самокопанию, когда останется один. - Пр'сти, я с'час, - язык еле ворочается в пересохшем рту, и получается хрипло, невнятно. Тело кажется неподъемным, но он делает над собой усилие и, аккуратно выйдя из нее, отталкивается руками, скатываясь на кровать. Его член, влажный от ее смазки и собственной спермы, полностью расслабляется и удовлетворенно опускается на внутреннюю часть бедра. Все-таки хорошо, что он не пользуется презервативами, - одной заботой сейчас меньше: он соврал ей, что бесплоден. Не говорить же в самом деле, что он не человек, а шинигами-полукровка, по определению, нонсенс. Она тоже переворачивается на спину и вытягивается рядом с ним. Пару минут они лежат в тишине и полнейшей неподвижности. - Ну тебя и накрыло сегодня, - в ее голосе ленивое, чуть ироничное удивление и слабый намек на вопрос. - Да, - коротко соглашается он, не желая вдаваться в какие-либо подробности. Она понимает это и не настаивает, и он благодарен. На самом деле она вообще редко на чем-либо настаивает, еще реже задает вопросы, и ее полностью устраивают сложившиеся между ними отношения. Он никогда не называет ее своей любовницей, а она его любовником. Нет, они, скорее, не очень близкие друзья или, как сейчас принято говорить, секс-партнеры. Секс, и надо сказать, отличный - единственное, что сближает их и держит "вместе" вот уже несколько лет. Да, с современными девушками в этом плане гораздо проще. Как только он немного приходит в себя, то привычно тянется за раскиданной по комнате одеждой. Приведя себя в относительный порядок, он делает вид, что вызывает такси: она пару раз была в его лондонской квартире и знает, что та почти на другом конце города. На прощание он невесомо целует уже сонную девушку: - Я ухожу, не провожай. - Угу, - она забирается под одеяло и сладко зевает. - Придешь на следующей неделе? - Нет, вряд ли, много работы, - он отвечает на ее вопрос и, придерживаясь легенды, привычно лжет: - Скоро сдаем проект. Придется чуть ли не ночевать в конторе. - Ок. Позвони, как освободишься. - Конечно, - его губы чуть заметно изгибаются в намеке на улыбку, и он направляется к двери. ***

Теплым ветром дышит ночная даль, Здесь тебя не ждут, уходи, февраль. Уходи, февраль, ты не нужен здесь, Бурями не хмурь синь моих небес. Флёр "Уходи, Февраль!"

Оказавшись на улице, Уильям решает и в самом деле остаться на ночь в Лондоне: ему нужно подумать в спокойной обстановке. Поэтому он сворачивает в ближайшую темную подворотню и мгновенно перемещается в свою квартиру. Здесь сумрачно, и воздух кажется немного затхлым, пыльным: уже очень давно никто не приходил сюда. Первым делом он приоткрывает окно в спальне, потом включает тусклое бра над кроватью и идет на кухню. Там в холодильнике, как Уильям помнит, была нераспечатанная бутылка красного вина, и сейчас он бы не отказался выпить бокал, а может, и два. Вернувшись с откупоренной бутылкой и пузатым бокалом на тонкой ножке, он устраивается в кресле у противоположной от окна стены. Наполненный ароматным вином бокал опускается на деревянную вставку в подлокотнике, бутылку Уильям ставит прямо на пол. Первый глоток приятно растекается теплом по всему телу, и Уильям с наслаждением сползает в кресле чуть ниже, вытягивая еще немного гудящие от напряжения ноги. Второй глоток окончательно расслабляет, а после третьего он чувствует, как легкая алкогольная пелена нежно окутывает сознание, придавая мыслям плавность и ленивую текучесть. "Всему свое время, - думает Ульям. - Всему свое время". Да, видимо, его время разбрасывать камни, молчать, избегать и уклоняться закончилось. Пришло время собирать разбросанное и говорить, посмотреть правде в глаза и ответить на до сих пор игнорируемые им вопросы. Настало время решать: как жить дальше? Потому что так продолжаться не может. Его чаша полна. Полна до краев. Полна им. И сегодняшний вечер лишь очередное и, надо сказать, весьма показательное тому подтверждение. Уильям делает еще глоток и меланхолично погружается в воспоминания настолько давние, что и сам с трудом может припомнить, с чего же все началось. В какой момент его жизни произошел этот роковой поворот, который привел его в столь жалкое положение. Ох уж эти ошибки юности. От них, к сожалению, не застрахован никто, даже молодые, ужасно гордые и - сейчас он отчетливо это понимает - глупые, как все юнцы, Ангелы Смерти. Но что именно считать этой самой ошибкой? Само наличие чувства или его отрицание, возведенное в идиотский абсолют? Спроси его кто еще лет сто назад, и его ответ был бы очевиден - первое, несомненно. Но сейчас... Сейчас время честных ответов, ответов себе самому. И Уильям отвечает: - Второе. Слово жжет язык, и он заливает этот жар вином, залпом опустошая бокал. Тогда кто бы сказал, какой смысл во всех этих дурацких, ставших привычкой, въевшейся под кожу в за прошедшие годы, "играх": его догоняют, он убегает; к нему приближаются, он отталкивает; его опаляют огнем, он отгораживается холодом. "Да, - с горькой усмешкой он наполняет бокал почти до краев, и в бутылке остается едва ли треть. - Я отталкиваю, я убегаю, а потом я иду и ищу себе очередную "постельную подружку": волевую, рыжеволосую, субтильную, похожую скорее на юношу, чем на девушку. И это не говоря уж о..." Он не решается закончить фразу даже мысленно, не то, что произнести вслух. Да, вот так. Делать - это пожалуйста, это сколько угодно, но сказать - а, значит, признать - ни-ни. Ханжество? Нет, лицемерие. Лицемерие из лицемерия. - За меня, - он резко поднимает бокал, не замечая, как выплескивает немного рубиновой жидкости прямо на рукав своего пиджака и манжету белой рубашки. - За самого гнусного лицемера во всех мирах! Он уже слегка пьян. Сказывается долгое отсутствие практики: Уильям вообще очень редко пьет алкоголь, предпочитая всем напиткам традиционный английский чай, и пропущенный ужин; сегодня они так и не дошли до ресторана, охваченные желанием, предпочли сразу отправиться в постель. Но все-таки винные пары еще не настолько затуманили его разум, чтобы не думать. В сознание проскальзывает немного любопытная мысль, а почему в таком случае он просто не выбирал похожего парня. Эта мысль провокационно подкидывает идею попытаться хотя бы представить себе подобную ситуацию. Итак, вот он, вот парень, вот они вместе. Он силится представить, как целует какого-то незнакомого парня, но это очень трудно: воображение так и норовит привычно вызвать другой образ, а не его блеклую замену. Но Уильям упорен даже в этом. Еще немного усилия и... вуаля, к горлу подкатывает тошнота, а кожа покрывается мурашками. Нет, даже просто представить существо мужского пола в его постели - отвратительно. Все же не зря говорят: "Исключение лишь подтверждает правило". "Исключение, - едко думает Уильям, делая сразу несколько глотков из бокала. - Он - исключение во всем. Этакий эталон исключительности. Его внешность, одежда, поведение, сила, характер - все исключение из правил. И здравого смысла. Единственный подчиненный, который доставляет мне невообразимое количество хлопот, единственное существо, что может выбесить одним лишь словом, жестом и единственный мужчина, кого я..." Он опять обрывает себя, не давая оформиться крамольной мысли до конца. Лицемер! Какай же ты все-таки лицемер, Уильям! Ненависть и отвращение к себе вспухает в груди огромным пульсирующим гнойником, который не дает дышать, скручивая тело жестокой, невыносимой болью. Каждый удар его сердца буквально вопит новым обвинением: "Жалкий, ничтожный, слабый!" Голова раскалывается, кажется, что кто-то высекает ржавым тупым гвоздем на внутренней стороне его лба горящую алую надпись: "Омерзительный, гадкий, ужасный трус!" А бешеный пульс подхватывает и все громче начинает выстукивать: "Трус-трус-трус-трус..." И нарыв прорывает. - Да, черт возьми, хочу! Отчаянный крик сливается со звоном разбившегося о стену бокала. Бордовые капли кровью стекают по шелку обоев, и Уильям льется вместе с ними, захлебываясь словами. - Боже, как же я хочу его. Его глаза. Я хочу сделать их потемневшими, мутными от желания и сочащимися слезами, которые я буду слизывать с его горящих щек. Целовать его дрожащие, покрасневшие веки и слепленные влагой ресницы. Хочу терзать его алые губы, кусать, рвать их и чувствовать, как острые зубы прокалывают мою кожу, смешивая в яростных поцелуях нашу кровь. Хочу неистово вломиться в его рот языком, пальцами, членом. Намотать на кулак волосы и насаживать на себя, пока не кончу ему в горло. Хочу смотреть, как он проглатывает мою сперму, или слизывать ее с его истерзанных губ. Хочу связать его, приковать, надеть ошейник, запереть в темной комнате, чтобы все, что он видел, был я, все, что чувствовал, - мои прикосновения, все, что слышал, - мой голос, все, что вдыхал, - мой запах. Хочу наполнить его собой во всех возможных смыслах. Выжечь, вырезать на каждом кусочке его тела свое имя. Заклеймить, подчинить, растерзать, сломать и заново собрать. Хочу, чтобы он принадлежал только мне. Весь, целиком и полностью: телом, душой, мыслями. Абсолютно. Мой-мой-мой! Уильям задыхается. Взгляд расплывается от слез, стекающих по лицу, но он не замечает этого. Он вообще ничего не видит: перед ним тот, о ком он говорит. Он кажется таким реальным, что протяни руку - и можно дотронуться, но Уильям не может пошевелить и пальцем. Его выворачивает наизнанку, до дна, выплескивая все то, что копилось так много лет, веков. Он, как разбившая дамбу река, не в состоянии остановиться, пока ревущий, сметающий все на своем пути поток полностью не иссякнет. - Ты - огонь, - шепчет он к своему видению. - Жаркий, ослепительный, манящий. Ты сжигаешь меня, заставляя осыпаться к твоим ногам горьким пеплом. Вскрой мне грудную клетку, вынь сердце, и увидишь на нем незаживающее тавро с твоим именем. Ты сводишь меня с ума. Ты и понятия не имеешь, что делаешь со мной своими взглядами, прикосновениями: всей моей хваленой выдержки едва хватает, чтобы дойти до кабинета, туалета или любого другого укромного уголка, где я могу взять в руку свой член и бесстыдно маструбировать до тех пор, пока не утолю эту животную похоть. Ты будишь во мне все самые темные страшные желания. Каждый раз, когда мы встречаемся, мне хочется разложить тебя на любой более менее подходящей поверхности и брать мучительно медленно, заставляя плавиться от моей нежности. Или яростно, грубо, чтобы ты срывал горло криком от моей жестокости. Я хочу, чтобы ты кончал с моим именем на губах. Кончал ради меня, только для меня. Уильяма начинает трясти, и он обхватывает себя руками. Шепот становится все тише, речь ускоряется, будто он пытается как можно скорее выплеснуть самые тяжелые и страшные признания. - А еще я хочу принадлежать тебе. Хочу, что бы ты сделал меня своим. Хочу стоять на коленях, пока ты сидишь в кресле за моим рабочим столом, и сосать твой член. Сосать влажно, грязно, развратно. Хочу, чтобы твои пальцы зарывались в мои волосы и до боли сжимали их в кулаке, задавая нужный тебе ритм. Чтобы твои тихие, громкие, жаркие стоны ласкали мой слух, до предела возбуждая, а ты не давал мне прикоснуться к себе. Я хочу кончить от того, что ты будешь смотреть на меня, когда твое семя обожжет мой язык. Кончить тогда, когда ты мне это позволишь. Хочу, чтобы твои пальцы, язык, губы и зубы прикасались, впивались в меня. Везде, где тебе только захочется. Хочу быть наполненным, взятым тобой. Я не знаю, как это, меня пугает даже сама мысль о чем-то подобном, и все равно я хочу. Я жажду быть испачканным тобой, униженным, растоптанным, расчлененным на атомы твоими руками. Возьми меня всего, разрушь то, что еще осталось, доломай и выброси, да хоть убей, потому что я больше не могу. Не могу не думать о тебе, не могу не желать. Не могу. Не могу. Не могу... Шепот затихает окончательно, и слышно только частое лихорадочное дыхание. Уильям иссяк. Судорога скрутившая тело постепенно отпускает его. Сердцебиение медленно возвращается к почти нормальному ритму, и Уильям буквально растекается по креслу. Нервный срыв опустошил его. Любые мысли милосердно обходят сознание, словно от чрезмерного перенапряжения в мозгу выбило "пробки", включив защитный механизм. Он ничего не видит, не слышит, не чувствует. Наконец в его душе наступает долгожданный покой. В роли рубильника, снова запустившего его отключившиеся каналы восприятия, выступает распахнувшееся от сильного порыва ветра окно: рама со стуком ударяется о край откоса, и стекло дребезжит. Уильям вздрагивает, как будто резко очнувшись от глубокого сна, и с шумом втягивает воздух. Холодный осенний ветер остужает его горящие щеки и помогает придти в себя. Какое-то время он просто сидит неподвижно и бездумно слушает доносящийся с улицы шум от изредка проезжающих мимо машин. Рассеянно смотрит, как гаснут окна в доме напротив, как пробравшийся в спальню ветер колышет тяжелую ткань плотных гардин. В комнате становится все холоднее, и Уильям зябко передергивает плечами. Тогда он поднимается из кресла - это дается ему тяжело, но все же гораздо легче, чем он ожидал, - подходит к распахнутому окну и упирается руками в широкий подоконник. На улице серый туманный сумрак вечернего Лондона и привычный моросящий дождь: Уильяму почему-то кажется, что сегодня он как-то особенно печален. Но даже этот дождь своей непонятной скорбью не может затушить тот яркий огонек, что поселился в его обретшей безмятежность душе. Решение кристально-ясное приходит настолько легко, что он снова не может сдержать рвущиеся наружу слова: - Завтра, - обещает он, призывая дождь и туман в свои свидетели. - Завтра я положу конец всем "играм". Потому что настало время строить, а не разрушать; обнимать, а не уклоняться от объятий; настало время миру, время любви. Как обычно, едва заметная, но такая искренняя улыбка приподнимает кончики его губ, и он закрывает окно, преграждая путь ветру и сырости. Осколки разбитого бокала тускло сверкают острыми гранями, и Уильям обходит их, направляясь к двери: он уберет их утром, сейчас на это нет ни сил, ни желания. Он спешит забраться под горячий душ, чтобы смыть с себя, словно старую слезшую кожу, все бывшие страхи. А потом улечься в постель и поскорее заснуть. Ведь тогда "завтра", которое он так ждет, наступит быстрее. Из-за двери в ванную комнату доносится шум воды. В него тонкой грустной мелодией вливается шепот дождя за окном. А в тихом свисте изгнанного из спальни ветра кажется едва слышимое эхо: "Всему свое время, всему свое время...". Он, древний и мудрый ветер, тоже знает, что всякому времени наступает свой черед. И однажды, иногда совсем неожиданно, но безжалостно-неотвратимо, приходит время терять и время искать.

Я тебя звала, я была в огне, Но тогда твой холод был нужен мне, А теперь, февраль, не твоя пора, Уходи, февраль, уводи ветра. Не роняй снежинки в сумрак вод, Нет той меня. Только лишь костёр остался от Моря огня. Только один мой костер. А жаль - Ты на два дня опоздал, февраль. Флёр "Уходи, Февраль!"_

_________________________________