кошки не улыбаются

***

Неожиданный подарок, мечта, которая казалась несбыточной, жаркими дорожками прокладывает путь по коже. Внутри все ликует и плачет, не находится слов, описать хотя бы сотую долю заполнивших чувств. Феликс сжимает подушку зубами и запоздало обращает внимание на то, как Чанбин исследует его. Теплые ладони очерчивают контуры нового лица. Неужели получилось? Столько месяцев, огромная сумма денег и глупых надежд, чтобы Чанбин увидел в нем красоту Хенджина, признал талант, как в Джисоне. Доверял, как все они доверяют Чану. Отчаянное желание быть особенным для любимого человека, толкает прочь от естественного и важного — быть собой. Наверняка поэтому Минхо так обожает своих кошек и все в мире равняет по принципу независимости. Коты лишь выглядят мягкими. Они ещё и эгоистичные твари, способные расцарапать, ранить, игнорировать. С ними не получится дружбы. Но и с Чанбином не выходит. Феликс не корит себя за эгоистичное желание целоваться с Чанбином. Больше всего хочется продлить этот момент. Чанбин такой, каким и кажется со стороны — строгий наблюдатель за чужими чувствами, он не даёт поблажек. Феликс помнит, как Чанбин учил его читке, когда он неумеха, круглолицый подросток, приехал из солнечной Австралии покорять никому не нужные вершины шоу-бизнеса. Приехал танцором, а в итоге зацепился за Чана, как колючка, подружился с неугомонным Джисоном, даже с Сынмином и Минхо… От Чанбина он получал крохотные признаки заботы, когда сам выворачивал наизнанку представления об окружающем мире.  — Ляг удобнее, — Чанбин не то целует, не то кусает. И Феликс, примерный мальчик, распластывается по белому покрывалу отчаянным доверием. Расставляет ноги, открываясь и приглашая узнать сколько всего он готов отдать. Можно бесконечно спорить о том, что выше на плашке моральных ценностей: альтруизм, основанный на собственной гордости и не встречающий никакой цели, кроме показного благородства или правильный эгоизм, где, по итогу отдаешь больше, хотя выглядит так, будто просишь для себя. Мораль оставляет болезненные воспоминания в виде ярких отметин на груди. Чанбин то мягкий, то нетерпеливый. Он наверняка ощущает свою власть над ситуацией. Видит мальчишку, который отбрасывает гордость и готов умолять сыграть в самую грязную игру — притвориться влюбленным на одну ночь. Даже любопытно, и Феликс спрашивает: — Тебя это заводит? Нравится, что я такой? — Какой? Красивый? Это нечестно. Говорить о красоте в такой момент. Ублажать ложью, лестью. Феликс безжалостно справедлив: — Нет, Чанбин. Тем, что простой и послушный. Чем больше разгорается страсть, тем больше приходит отрешенного понимания. Механическая любовь, которую способен дать Чанбин, не то, о чем Феликс мечтал. Чанбин на всех смотрит одинаково: на Хенджина, на Минхо и Чана, Чонина и Сынмина. Нет, спит он только с Хенджином, но это уже по их особым чёртовым привилегиям. Есть ещё Джисон. И здесь никому не пробраться в душевные омуты Чанбина. — Тебе нравятся те, кто требует свое, так, Чанбин? Такие, кто уверен в себе. Как Хенджин и как Джисон. — С чего ты взял? Джисон ничего не требует. А на Хенджина мне плевать. Даже смешно слышать такие признания. Но это честность, которая украшает всю их ночь. Феликс усмехается в чужие губы, и едва ловит удивленный вдох, как перебивает поцелуем. — К черту разговоры, Чанбин. Чанбин снимает рубашку, а кажется — кожу. Шершавый язык проходится по гладкому животу, оголенная кожа блестит. Без одежды Чанбин выглядит ещё крепче, сильнее. От него веет возбуждением, энергией. Феликс берет в ладони красиво стоящий член. Достаточно большой, чтобы испугаться тем, как он войдёт в него. И вместе с тем, хотеть его почувствовать. Ему неловко из-за себя — несуразного и хилого. С детскими ладонями. Веснушчатым лицом. Неидеальная внешность. И правильный эгоизм… Мысль прерывается. Чанбин сразу дрочит в быстром темпе. Желание захватывает буквально все тело, вытесняя остальное. В ушах звенит оглушающая просьба, которую Феликс с позором прежде произносил только в своих фантазиях: — Возьми меня скорее. Возьми и выброси, очевидная истина становится жгучим приговором, скреплённым торжественным поцелуем. Чанбин нашаривает квадратную упаковку в недрах раскрытого чемодана. Понимать, что он всегда держит при себе презервативы немного странно. Он предлагает Феликсу надеть на него резинку, но не спешит отдавать в руки. Гладит лицо и щеки, и губы. Целует, растягивая ниточку слюны и давит на затылок. Феликс поддается. — Хочу немного посмотреть на тебя, — приговаривает с лаской. — Твое лицо очень красивое. Ещё бы, зацелованные пухлые губы. И готовность выполнить любую прихоть. Операции и все слезы должны быть вознаграждены. Но не так. Феликс усмехается от собственной тупости. Он берет чанбинов член по самое основание. Щедро смачивает слюной и тянет щёки. Помогает рукой. Причмокивает. Вертит головой, чтобы удобнее взять за щеку. — Я сейчас кончу, притормози. Старательный мальчик, — слышится снисходительное одобрение. Гордость и злость смешиваются в адский болючий коктейль. — Так быстро? — Феликс язвит. — Ты слишком хорош. Давай теперь я сделаю тебе приятно? Ты ведь это и хотел, детка? Феликсу нравится ощущать крупный пульсирующий член внутри себя. Нравится, как Чанбин рычит над его ухом, и яростно трахает, вдалбливая в кровать. Феликс кончает, хватаясь за широкие плечи. Он чувствует себя вымотанным, и удовлетворенно падает на подушки практически сразу погружаясь в дрёму. ** Просыпается Феликс с рассветом. Нужно подняться, чтобы дойти в душ. Первым утренним ощущением становится тошнота. Немного лихорадит. Чанбин спит рядом и спокойно перекатывается по кровати, едва Феликс встает. На полу валяется одежда. Использованная упаковка и скрученный презерватив. Феликс пытается разглядеть в Чанбине хоть каплю, хоть крошечный намек на то, что находил в нем раньше. Спряталось ли нечто незамутненое и живое между подрагивающих ресниц? А забота? Осталась, надёжно укрытая пеленой сна или исчезла, оказалась давно растраченной на забавы? Феликс наклоняется, прижимаясь губами к тёплому виску. Этот жест должен наполнить умиротворяющим покоем. Стать завершающей точкой между прошлой болезненной влюблённостью и торжеством - он получил то, о чем просил. Феликсу есть чем хвастаться перед Хенджином. С ним Чанбин не остаётся до утра, защищая сон. Но ему и не нужна такая защита. Есть чем гордиться пред Джисоном — с ним он не провел ни единой ночи. Но между Чанбином и Джисоном нечто более глубокое. Возможно то, чего так жаждет Феликс для себя. То, что Чанбин не растрачивает на случайный секс. Для Чанбина Феликс — особенный, но не единственный. И это так безнадежно реально. Уже в душе одиночество и жесткое безразличие давит на грудь, выдавливая хриплые всхлипы. Феликс, даже стараясь, не может их сдержать. Злые слезы бегут одна за другой, полные прожитых дней: вот он впервые видит Чанбина, по-дружески жмёт руку, по-дружески напивается в компании обожаемой 3рачи, Чанбин его тогда едва понимает и Чан становится вечным переводчиком. Чан становится тем, кто всегда понимает Феликса. И выбравшись из душа, едва заметив, что Чанбин просыпается, Феликс шустро втягивает себя в одежду и бежит прочь. Его не останавливает ни оклик менеджера, ни идущий с ним Хенджин. Нет, Хенджин заслуживает презрения, но не сейчас. Этому длинному красавчику Феликс отомстит позже, а сейчас ему нужен дом. Тепло и надёжность. А это всегда Чан, никогда не Чанбин. Феликсу немного стыдно, когда он видит в проеме торчащие курчявые пряди. Едва ли Чан поспал больше двух-трех часов, если вообще смог уснуть, зная где и с кем остается Феликс. Синяки у него под глазами ярче самого синего цвета. Чуть больше стыдно, когда Чан понимает, что все произошло на самом деле. Что в чёртовой реальности воплотился кошмар. Вот он взорвавшийся вулкан. Самое худшее начнется теперь, когда Феликс знает каково быть отвергнутым после того, как отдал самое ценное. Кажется, он врезается в стеклянную стену. Мелкая крошка режет во всех местах сразу, превращая кожу в усыпанную кровавыми веснушками. Чан затаскивает в свой номер, подальше от любопытства менеджера и тянущего шею Хенджина. Это ведь Чану потом объясняться за всю ситуацию целиком. Ни Феликсу, ни Чанбину. К непрошенному чувству жалости прибавляется чувство вины. И только чанов шепот не даёт окончательно утопиться в клубке жуткой влюбленности не в того. — Я тебя не оставлю. Никогда тебя не оставлю. Все хорошо, со мной тебя никто не обидит. Дом самое надёжное место на земле. И Феликс бы хотел довериться Чану. Он цепляется за его слова, и голос, за крепкие плечи и понимание. За все то, где ему позволено быть собой.

***

Возвращение происходит стремительно. Начинаются новые съёмки, записи, шоу. Они с Чанбином здороваются, едят за одним столом. Записываются в студии. Ничего не произошло. Это злит, раздражает. И в студии Чан подменяет Чанбина, а завтрак становится обедом. Ужин — с Минхо, поиграть — с Чонином. Все проходит. Отметины на коже блекнут. Собственная жизнь кажется бесполезной тряпкой и, если бы не Чан, ее стоило выбросить без сожалений. С Чанбином они теперь даже садятся в разные машины, а на оклики и просьбы Феликс не реагирует. Разве Чанбин заслуживает? О сделанном сильнее всего напоминает собственное лицо. Картинка. Глупая мордашка, которая пригодилась на одну ночь. Вспоминая с каким удовольствием он брал член Чанбина в собственный рот тянет блевать. Водоворот мыслей не делает внешний вид лучше. А желающих помочь хоть лопатой разгребай. — Как так вышло, что ты игноришь Чанбина? Джисон любопытствующе лезет не в свое дело, хотя наверняка мотивы у него самые лучшие. И стоит обмолвиться, что это вина Чанбина, так Джисон тут же побежит налаживать атмосферу. Но зачем? В конце концов, не нужно ли великолепному и неповторимому Хан Джисону прекратить пытаться исправить то, что не подлежит ремонту? Феликс уныло отмахивается и признается: — Да я сам не хочу с ним общаться. Не нужно мне ничего, Хани. Я получил достаточно. Достаточно, чтобы страдать бесконечно тянущейся реальностью. Может быть, это досталось ему за какие-то грехи? Или он просто не такой. Не тот. Феликс задумчиво рассматривает в камеру телефона свое лицо. Щеки давно ушли, а вот подбородок надо бы исправить. Он фотографируется с нужным фильтром, подгоняя под воображаемый идеал собственную внешность. Он делает это стабильно, раз за разом внося коррективы в изображение. Через два месяца только слепой не догадывался о том, что планирует Феликс. У Чана занимает два месяца, чтобы приручить Феликса. Отучить его всхлипывать, вспоминая жестокий и бессмысленный секс. Хоть немного прекратить сожалеть о том, что сам попросил переспать с ним. Но он ещё не научил принимать себя. У Чана тоже занимает время, чтобы решиться на разговор. Правда, момент неудачный. Рядом копошится Минхо и, прикидываясь обычным домашним питомцем, уходить не собирается. А после и вовсе встревает: — Ты же сделал уже одну операцию. Хочешь ещё? — Эй, — Чан одергивает моментально. Сам он таких резких и прямых слов не позволяет. Но Минхо никогда не останавливала вежливость, если он видел себя правым. — Нет, серьезно. Вы шушукались об идеальной внешности. Чан, он же тебе прямо не скажет. Сделает, как и прошлый раз — покажет запись на операцию, а ты крутись как хочешь, придумывай ему отдельное расписание, сопли по ночам вытирай. Хотя, ты и так, уже! Феликсу очень хочется врезать Минхо по щекам, отлупить руками и ногами. Но что изменится? Правда обидная, грубая. Это самому себе по щекам отхлестать надо. Чан спасает: обнимая, выгоняя Минхо. Утешает, как может. — Феликс, послушай. Ты вправе решать каким будет твое лицо, твое тело и вся твоя внешность. Но пожалуйста, не забывай, что ты человек. Тебе не нужен кто-то, тебе нужен ты сам. Чан учит быть собой. И это абсолютная истина. Феликс делает то, что уже пробовал когда-то. Тычется в чановы губы слепым котёнком. Но в этот раз не сдается сразу, а продолжает напирать до тех пор, пока не получает ответ. Феликс познаёт поцелуи Чана, как божественное благословение. С Минхо они сталкиваются наедине через три дня. — Мои кошки, когда обижаются и не узнают меня, морду отворачивают, прямо как ты сейчас. — Надоели мне твои кошки! Только о них и говоришь. Кошки не выбирают с кем жить… — Что ты понимаешь! — Минхо шипит, как рассерженный зверёк. Но слова его, как и всегда, отдают заботой, которую он не умеет показывать просто так. Им всем нужно учиться и узнавать самих себя. — Кошки выбирают человека, а не наоборот. Но и ты можешь выбрать дом. Чана… и тогда он будет заботиться о тебе всю свою жизнь. Потому что иначе не умеет, слишком ответственный. А ещё ты можешь выбрать Джисона и тогда у тебя будет дружба, о которой рассказывают в книжках Рэя Брэдбэри и Марка Твена. — А если я тебя выберу? Минхо качает головой и смеётся. — Я совсем ужасный вариант. — Да уж получше Чанбина. Минхо не удерживается от ехидного смешка, соглашаясь, так и есть: все лучше Чанбина. — Меня ты уже выбрал. Я рад, что ты мой друг. — Взаимно, — ворчание выходит таким выразительным, что они хихикают сами над собой аж целый день, рождая хаос и странные взгляды в свою сторону. Наверно, откровенность никогда не станет чем-то лёгким, а после нее в голове жужжит пчелиный рой — мысли. И никаких решений. Феликс ходит, растерянно цепляясь за воображаемое будущее. Он случайно натыкается на Хенджина в коридоре. И тот виновато пятится. Ясно. Шел к Чанбину. — Я хотел… — мямлит Хенджин. Его обычная уверенность исчезнет, стоит наткнуться на строгое равнодушие. Так безумно и бессмысленно. Так… Феликс усмехается, вглядываясь в красивое личико. Слушает попытки извиниться и оправдаться. Он не чувствует ничего. И с облегчением произносит то, что наконец разрушит чужую связь: — Знаешь, Хенджин, пошёл ты. Чанбин сказал, что ты для него ничего не значишь. Так что на твои извинения мне плевать. Феликс чувствует ошарашенный взгляд, который прожигает спину ровно до тех пор, пока не скрывается в комнате Чана. Он обнимает его за шею и наивно по-детски шепчет:  — Ты ведь будешь со мной, как и обещал? А я буду… Не знаю, какой я на самом деле, Чан, но если что-то во мне тебе нравится, значит, это хорошо. Значит, я могу оставаться собой. Давай скажем всем… Если ты не против, скажем, что теперь все хорошо.