to die in the Louvre

На самом деле, Юнги не такой уж патологический ценитель искусства. Он бы не отдал жизнь за одно из полотен Рембрандта, никогда бы не поцеловал Галатею, в надежде вдохнуть в неё жизнь (это мерзко), а термин «прерафаэлиты» больше напоминает парню бренд дешёвых-на-отъебись подарочных конфет. Духовный мир на отметке «Ван Гог тот, что отрезал себе ухо из-за шлюхи» (хотя всё гораздо запутаннее было, если вникать). Право слово, не такая уж трагедия, когда двадцатилетняя особь мужской половой принадлежности отчаянно мастурбирует на терабайт порно, а не на Сикстинскую Капеллу. Поэтому Мин Юнги совсем не ценитель, нет. Правый берег Сены. Париж сдох под немую симфонию зловония прогнившего пласта человеческих телес. Теперь не столица, а пропавший бутерброд в забытой боковой полке холодильника. Мертво всё, что даже не было живым изначально. Хит сезона – фасон разлагающейся плоти. Это не тишина заколоченного гроба, это шорох трущихся друг об друга гадкой слизью личинок. Разве что на цокольном этаже Лувра тлеет огонёк свечи, который пересекает взгляд некого Юнги по траектории, ведущей к постаменту с Никой Самофракийской. - Классно тебе, - говорит Мин. – Без башки, зато с крыльями. Он не помнит, когда разговаривал вслух в последний раз, поэтому голосовые связки скрипят и исходятся ржавчиной. Особо поболтать было не с кем. Хотя можно, конечно, обвинить Юнги в клинической интроверсии, ведь в безвыходной ситуации пачка трупов ничего себе социум. И болтай с любым, пока не охрипнешь, не перебьёт ведь никто – идеальные собеседники. Но в итоге выбор пал на замусоленную скульптуру древнегреческой богини, потому что к ней Юнги испытывал чуть больше отвращения, чем к жмурикам. - Теперь ты ничего не символизируешь, неудачница, все проиграли, - тянет он, как будто действительно намеревается ранить трёхметровое изваяние. – И почему говорят, что искусство бессмертно? (Кстати, прозвучала та самая тема для сочинения на пару истории культуры, которое Юнги целенаправленно завалил, хотя бы потому что не ходил на занятия вовсе.) Парень пожимает плечами, мол, мысль длиннее одного предложения и больше допустимого количества символов в твите – вообще не его вариант. Ника ответно смотрит с упрёком мраморными зенками, ах, нет, не смотрит, у неё же нет головы и глаз тоже. Почему, когда надкалывается краешек любимой кружки, то её выкидывают без сожалений, а сию крылатую тварь хранят, как божество? - Кому теперь ты нужна? Кроме меня. Юнги злорадствует. Действительно весело – сходить с ума вот так, когда уже некому ограничить рамками термины разумности и вменяемости. Что ещё можно сделать, если сам факт твоего существования – сумасшествие чистейшей пробы? Наручные часы отстукивают час двадцать ночи, что сомнительно достоверно – свериться больше негде. Негде, в смысле, Юнги похрену. Времяисчисление он отменил сразу после воскресного похода в церковь и перед бесноватой фразой «будьте здоровы» на любой поперечный чих (быть здоровым больше не модно, тренд – сдохнуть). Юнги достаёт из кармана флуоресцентно-желтой потасканной ветровки налобный фонарик и цепляет на голову. Перед тем, как задуть уже бесполезную свечу, накрывает фитиль ладонью на несколько секунд. - Больно, - давно звучит черно-белым констатирующим фактом. Преимущественно, Мин передвигается в сопровождении свечи, хаотично капая воском по рукам (больно-больно-больно), потому что огонь тёплый, не даёт забывать, что Юнги тоже. Живой. Эй, ты тут. И даже дышишь. Единственный на километры километров вперед выживший после эпидемии смертоносного вируса. Лувр – всё ещё самая людная достопримечательность Парижа, благодаря одному Мин Юнги. Сейчас парень щурит и без того лисий разрез глаз от непривычно яркого луча света, его одинокое хобби удобнее всего разыгрывать под более убедительное освещение. Бодрствовать днём слишком (просто слишком). Юнги никогда не обсуждал этот аспект сам с собой. Страшно даже подумать о том, что он когда-нибудь увидит при свете дня всю ту гору мертвечины, свеча или фонарик – его максимум. Тем более в аду утра не бывает. Стоит сделать один шаг и под ногами уже чавкают невскрытые гнойники человеческих курганов. К цокольному этажу Юнги почти не приступал, потому что тут порядком холоднее и трупы портились медленнее. Воняло, как из трёх пастей Цербера одновременно, но ничего, Мин и тут предусмотрительно потерял чувствительность. Из всё того же кармана куртки – Пандоры ящик – изымается пара одноразовых медицинских перчаток, скорее для того, чтобы при соприкосновении с мертвецами Юнги не чувствовал пугающей тактильной схожести с собственной душой. У него там идентичный загробный штиль. Неделя на зарождение вируса, неделя паники и неделя скоропостижного вымирания выбракованного человечества. Мин Юнги вполне мог бы написать увесистое пособие «Одиночество в постапокалипсисе для чайников», а в первой главе под заголовком «Как выжить?» черным по белому: «Ничего не делайте, просто охренивайте». Видели небеса, так и было. Мечта матери побывать в Париже из летней семейной поездки плавно и с агонией переросла в осеннего Юнги, стоящего посреди переквалифицировавшегося в кладбище Лувра. Парень не видел, как загнулись его родные, потому что сбежал в темноту как раз между последней стадией лихорадки младшей сестры и скрытых покашливаний отца. Мину хотелось умереть в оболочке отчуждения, не понимая языка вокруг, не узнавая лиц. Но в итоге почему-то получилось то, что получилось. Он остался. Теперь вместо надгробия у Парижа (да и всего мира, будем честными) паренёк корейского происхождения с успеваемостью ниже среднего и стабильной депрессией. Знаете, быть в депрессии гораздо сложнее, когда ты к тому же качественно сходишь с ума. Юнги не знает, почему именно Лувр. До самого штиля он прятался по подвалам и канализациям, потому что боялся, в первую очередь, беснующей толпы, во вторую, что кто-нибудь сожрёт его мозги - привет папке с зомби-фильмами на личном ноутбуке. Но на деле страшный суд оказался куда скучнее, чем рисовалось. Даже без зомби, что вообще ни в какие рамки. Мин слышал ещё при предсмертной движухе, да и видит по оставшимся медикаментам и прочему хламу, что некоторое время в музее располагался госпиталь-лазарет, как будто тут всех по очереди прикладывали к Джоконде в надежде излечить силой переоценённой живописи. А он сам приковылял сюда, не единожды заблудившись в покровах сумерек, уже после Всего. Наверное, потому что кто-то когда-то сказал, что искусство, мать его, бессмертно. Насчёт сего изречения Юнги до сих пор не уверен, а вот в том, что тела, которые он по ночам перетаскивает от кучи к куче, от помещения до улицы, а потом как можно дальше от территории Лувра, очень даже мёртвые, он убеждён на все сто и один процент. Смысл не ищите, не пытайтесь. Монохромность длилась ещё часами, если бы Юнги внезапно не проебался. В какой-то из моментов он возвращается из коридора обратно в зал, чтобы за руки-ноги оттащить очередной вздувшийся бесформенный кусок мяса, но вместо ожидаемой ледяной слизи натыкается на что-то упругое и тёплое. Ощущения обжигают, как если бы Юнги случайно схватился за раскалённую сковородку. Разряд, сердце, разряд, мы его не теряем, просто добейте, чтобы не дёргался! Тело такое же потрёпанное и в гнили, но грязь определенно не собственная. Сам же мертвец, будто не тронутый временем, закутанный невидимым еще не остывшим одеялом. Юнги дрожит крупными с кулак мурашками, одной рукой держит находку (пытается держать), а второй снимает перчатки, чтобы прикоснуться. Тепло. Ни одна избитая посудина с раскопок древнего Шумера не сравнится с тем, что сейчас греет ладони Юнги. Тот только ближе жмёт к себе сокровище и воровато оглядывается – не заберут ведь, ну правда. Тьма такая же кромешная, как и секунду назад. Мин спотыкается об каждую неровность, волоча чужие килограммы. Пока они поднимаются на первый этаж, где обычно в зале Египетских древностей спит днём Юнги, с парня ручьями капает пот (ни в коем случае не слёзы, нет). Здесь всегда расставлены с десяток горящих свечей, что похоже на заупокойную какому-нибудь из местных фараонов или самому Юнги. И если когда-нибудь одна из них опрокинется и утянет в зарево музей, то никто не расстроится. В тусклом свете Мин наконец-то может рассмотреть поближе. Охристые отблески огоньков обволакивают лежащего на полу паренька. Он красивый, такой чудесный. - Ну привет, - говорит. – Очень жаль, что ты умер. Юнги пожимает плечами, кажется, уже в тысячный раз за вечность. Поговорили славно, но больше хочется прикасаться. У трупа азиатская внешность, можно предположить, что тоже кореец. У него пухлые губы, длинные ресницы и милые впалые щечки. А ещё вид просто прилёгшего отдохнуть человека. - Всё равно его не брошу, - Юнги пятится за тазом с водой, мылом и тряпками, которые поставил в угол зала ещё в самом начале квартирования. – Потому что он хороший. В первую очередь в сторону летят сгнившие джинсы и футболка. Тело парня оказывается подтянутым и в отдельных местах рельефным. Юнги не удержался несколько (много) раз, проводя кончиками пальцев по коже, чувствуя искорки перегорающей теплоты - собрать бы её, закупорить в какую-нибудь банку и греться, когда совсем невмоготу. - Буду звать тебя Солнышком, - Юнги нравится это идея настолько, что он улыбается впервые за… считать, если честно, бесполезно. В запасах вещей, что Мин подбирал себе в чужих домах, находится подходящий легкий серый свитер без горла и схожие с выброшенными светлые джинсы, плюс стандартное нижнее бельё и голубенькие носочки (хи-хи). Наряженный куклой Солнышко не против вкуса Юнги. Он только и делает, что является мёртвым. В основном, Юнги не парится и спит на полу в раскиданных тряпках и одеялах. Но сегодня ведь кульминация светопреставления. Поэтому, из открытого саркофага в ведра летит труха, останки некогда знатной дамы Маджи, если верить табличке у экспоната, и остальная стерильная ненужность, взамен заталкиваются одеяла так, что египетский гроб больше напоминает кокон или колыбельную. Спать там, пожалуй, чуть менее удобно, чем на заточенном бамбуке, да и пахнет хлоркой, что ли, но Юнги взбалмошен и зациклен на своём сумасшествии. Если ему повезёт, то он не проснётся завтра ночью, спокойно подохнув в обнимку со своим солнечным сокровищем. Но это было бы слишком просто. Оставшихся сил хватает только на то, чтобы умыться самому и, вскинув на руки, как принцессу, дотянуть труп до саркофага. - Будь молодцом, продержись до завтра, - вздыхает Юнги, не очень-то и хочется проснуться рядом с очередной гнилью и смрадом. – А потом я тебя сожгу, чтобы красиво было. В мыслях ни разу не мелькнуло, что можно оставить Солнышко в куче с остальными, нет, только сжечь, чтобы память была развеянным пеплом, а не личинками червей. Юнги пыхтит, но всё-таки бережно перекидывает в саркофаг тело, снимает с себя ветровку, оставаясь в призрачной майке, и только тогда залезает следом. Приходится ворочаться лишние десять минут, потому что, ах как неожиданно, тесно. Всё-таки удаётся левой половиной просунуться под телом, а свободными конечностями правой руки и ноги обвить жертву. Юнги утыкается в чужую тёплую шею, делает три глубоких вдоха и выдоха – да ладно, фиалками пахнет – и засыпает мгновением позже. Юнги смотрит в огонь завороженно и с чувством благоговения перед прекрасным. Может, немного завидует. Когда получается достаточно объёмное зарево, чтобы сжечь плоть, парень нехотя морщится и плетётся в сторону здания. Когда он проснулся, то Солнышко был хоть и чуть менее теплый (конечно же, жадный Юнги забрал от него всё, что мог), но всё равно такой же приятный и по-живому упругий. Вряд ли удастся когда-нибудь узнать, как такое вообще реально, но оно и к лучшему, правда. Юнги скулит, он еле заставил себя встать, а теперь и вовсе не знает, как справиться с нежеланием делать то, что должен. Почему даже сумасшедшим приходится мириться с обстоятельствами? Всё бы ничего. Всё бы было хорошо. Побаловали Юнги, он пострадал в меру дозволенности, можно и дальше существовать по инерции, обезумевать в геометрической прогрессии. Но Мин Юнги входит в зал Египетских древностей, смотрит в саркофаг и не видит там ничего. Абсолютно ничего. Зато прекрасно слышит фальцетный вопль откуда-то из коридоров. - ТВОЮ БЛЯТЬ МАТЬ, ЧТО ЭТО? ОХ ЕБАТЬ, ООООХХ ЕБААААААААААААААААААТЬ!!!!!! Думается, что вряд ли это прорезался голос у Венеры Милосской.