to die in the Louvre

Накатать диссертацию длиною в жизнь на тему «сто и один способ эксплуатации трупа» Юнги может не глядя и даже без бокала дешёвого винца. А вот что делать с отдельно взятым живым и орущим придурком – да ну вас нафиг. Если бы знал, что так выйдет, добил бы кретина каким-нибудь древним долотом на месте. В настройках подсознания ставится галочка «по умолчанию» напротив функции беспричинной головной боли и хронической мигрени. Юнги ещё не видит источник шума, без энтузиазма стараясь определить из какого именно помещения раздаётся более оглушительный ор, но уже знает, что Солнышко в роли безысходного мертвеца нравился ему больше. До Юнги слабо доходит, что вообще происходит, и как он мог немного не заметить наличие одушевлённости у объекта, с которым обнимался почти сутки в тесном саркофаге. Что именно из этого звучит бредовее – не суть. И было бы прекрасно, для начала, определиться между эмоциональным коллапсом и безумной раздражительностью. У Юнги внутри БАБАХ ТЫДЫЩ ХЕРАК, что кратко расшифровывается паникой и нервным возбуждением. Иначе, то самое состояние, когда тебя уже приложило, но есть пара минут на болевой шок и противный отзвук телевизионных помех в ушах, из-за которого ничего не слышно, кроме шипения находящей волны истерики. Поэтому Мин по инерции злится, не подозревая, что через пару минут накроет спектром похуже, да так, что прокрутит мясорубкой. Клоака коридоров тянется до невозможности, отчего Юнги начинает подташнивать. Окончательно встряхивает, когда крики, затихнув на жалкую минуту, тут же возобновляются с небывалой мощью почти перед самым носом. Впереди, из-за статуи Амура и Психеи мелькает светло-серое пятно, а Мин думает, что надо будет отдать свою флуоресцентную куртку, пусть теперь эта тварь отсвечивает. Смутно осознаётся, надо прибавить яркости фонарю, но как только в рассеянном свете появляются очертания растрёпанного и перепуганного до смерти (сила удачной метафоры) парня, то Юнги понимает, что опять проебался и, кажется, этот раз фатальней предыдущего. Если человек, после опыта наблюдения конца света с первых рядов, вдруг думает «помолиться, что ли?», то вот он - крайний невозвратный пиздец. - Что за херняяяяяяяяяяяяя, - воет пожёстче Банши. – Что это бляяять тааакоооое… Сначала Юнги вроде как неловко дергается с намерением позорного побега, не отдавая отчёта действиям, но потом резко замирает на месте, гоняя юлой один и тот же немой вопрос по внутренним стенкам черепной коробки. - Ебааануууться… Мин не разбирает надрывного нытья, примерно, с текущего момента. Он, пьяно покачиваясь, плетётся к парню, на что тот вжимается в постамент статуи и срывает вой на скулёж. Впрочем, это совершенно не мешает Юнги подойти вплотную, чтобы вдохнуть полной грудью и навалиться всей жалкой костлявой массой, обнимая, нет, скорее обвивая мертвой хваткой такое живое и тёплое-тёплое-тёплое тело; такое крикливое, бесноватое и в перспективе недалёкое тело; такое, о, Господь Милостивый, я в тебя не верю, но помолюсь на всякий случай, тело. Жертва объятий секунду другую даже молчит, но неизбежно парирует: - Ты ж не зомби? - … - Ну классно тогда, - и обнимает в ответ. Где-то тут у Юнги подкашиваются колени. Кто кого держит в темноте неразличимо, и вообще больше смахивает на бета-версию человеческой многоножки. Фонарик выпал из рук несколькими минутами ранее, теперь освещая полосу пола. - Я проснулся в каком-то стрёмном коконе, а вокруг огоньки мерцают, как на поминках, - новый знакомый сползает спиной по постаменту до сидячего положения, позволяя Юнги вцепиться в себя еще больше и умоститься на коленях. – Кинулся кого-то искать с одной свечкой, а она, блять, потухла. - Потухла, - хрипит следом Мин, пытаясь продлить эффект вибрации чужого голоса на своей коже. - Ага, - без тени подозрительности. – А где все? - Все? - Ну да, где они? Юнги вспоминает про вчерашнюю гору жмуриков, которую перетащил на себе за пределы музея, но что-то подсказывает, что интересуются далеко не тем. - Эй, тут в лазарете была куча народа, когда я засыпал. Что вообще произошло? «Сдохли все», - думает Юнги. - Какой сегодня день недели? «А чего попроще не спросишь?» - Ты не видел мою девушку? Я с ней сюда приехал. Её зовут Тэхён, короткая стрижка, милая такая… «Нет у тебя больше девушки». - Ну хотя бы, почему я в другой одежде, скажешь? Юнги вздыхает громко и напоследок сжимает кольцом замкнутых рук парня на пределе оставшихся сил. Хорошего понемножку, наверное. Он отползает в поисках фонарика, нащупывает раскалённый аппарат и неуверенно встаёт на ноги. - Я тебя переодел. Сначала нашёл в куче трупов, оттащил в расчищенное место, помыл, полапал, а потом переодел. Темнота не позволяет сориентироваться, поэтому Юнги не очень понимает, серьёзно ли воспринимать ответный вопрос: - Полапал? - Ты был не против. «И вообще я думал, что ты мёртвый, а тут такое разочарование», - чуть не сорвалось следом, но Мин успевает прикусить язык в буквальном смысле, успешно перестаравшись и взвыв от боли. - Да не расстраивайся так, полапал и полапал, - незнакомец скрещивает руки и клонит голову набок, всё ещё сидя на полу и смотря снизу вверх, а Юнги на секунду кажется, что перед ним скопление всей непосредственности безграничной вселенной. Если бы Юнги, держащий в руках фонарь, сам не был за пределами досягаемости освещения, то можно было заметить, как он скоропостижно бледнеет, как при этом щёки покрываются алыми пятнами, а радужка глаз перестаёт проглядываться за зрачками. Знать бы, какое из нахлынувших чувств самое достоверное, чтобы опереться на него. Может, страшно? Радостно? Или, ну его к чёрту, как всё раздражает? Почему нельзя одновременно обниматься и вколачивать в стену лицо правонарушителя спокойствия? А потом равнодушно отряхнуть одежду, развернуться и уйти (набрать на микроволновке 9-1-1 и вызвать экзорциста). То ли Юнги и раньше не умел общаться с людьми, то ли приобрёл необходимые для социопатии навыки в процессе умалишения. Вполне реально и то, что кто-то шизофреник, что Солнышко так и остался не больше, чем мертвецом, а всё происходящее – галлюцинация воспалённого трупным ядом мозга. - Я Пак Чимин, знаешь… Юнги ничего не знает, кроме одного: - Никакой ты не Чимин, а Солнышко. Право, спасибо, что без комментариев. Юнги и так впервые осознаёт свою прогрессивную невменяемость настолько отчетливо. Галлюцинациям лучше не давать имена и не привязываться, да и как-то обидно получилось, если честно. С другой стороны, поспорить бы, что не надёжнее: собственное подсознание или живой человек. Можно и проигнорировать, что Чимин всё ещё испускает волны теплоты, создавая вокруг себя зону тотального поражения, а Юнги до сих пор чувствует на кончиках пальцев терпкое послеприкосновение. - Ну окей, как больше нравится, - Пак понимающе улыбается, мол, ничего страшного, у моей кошки тоже были такие симптомы, перед тем как она померла. – А тебя как зовут? Как будто смысл жизни Чимина в задавании идиотских вопросов не к месту, получать ответ на которые не так уж и важно. Занятный скилл, когда за окном реальная экранизация «Страшного суда» Микеланджело. Так ведь и пережить данное дерьмо можно. - Мин Юнги, - попутно вспоминая, что вообще-то на улице костёр без присмотра вместо какого-либо другого подходящего предлога слинять восвояси. Собственно, зачем Юнги предлог, если он всё равно молча разворачивается и, шаркая ногами под тяжестью мысленного дисбаланса, уходит. А побег никогда не будет побегом без погони и перестрелок. Само собой, вслед слышится: - Юююююнгиии, подожди! Куда ты? Ну, эй, стой! «Тушить костёр, где должно было гореть твоё МЁРТВОЕ тело». Хотя ещё не поздно всё исправить и порубить кое-кого болтливого на дровишки. Но Мин ведь просто псих без каких-либо маниакальных наклонностей, смерти и без того кругом в избытке, стремиться больше не к чему. - Я тут понял, ты же тоже на корейском говоришь! «Бинго». - Я из Пусана, а ты? Ну Юнгииии! Ещё одна причина, по которой думается, что всё это подстава подсознания. Здорово, конечно, что он может понимать Чимина, но как иначе объяснить нефиговое совпадение? Почему именно Лувр и почему они? Если уж мираж, то как тогда мозги Юнги проектируют раздражающий пусанский акцент, если сам парень никогда там не был – единственное, что остаётся загадкой. - Тэгу. - Ух ты! Их продуктивная беседа на ходу, пока Юнги петляет по коридорам, не терпит перерыва даже лишние пять секунд, потому что Чимин упорно не сдаётся в надеждах вытрепать остатки самообладания своей добычи. - Ты мне так и не сказал, где все остальные. Ответ как раз красноречиво приходится на тот момент, когда они наконец-таки добираются до нетронутых зачисткой залов. Юнги замирает у входа на грани внутренних инстинктов. Почему-то именно здесь из огромных во всю стену витражных окон начинает виднеться зарево разведённого им костра, что хоть и слабо, но кое-как освещает помещение в дополнение к фонарю, который сначала хочется перепугано выключить, но Мин вовремя решает, что так будет только хуже. Кажется, это одно из тех мест, где работники госпиталя складировали трупы, пласты были выстроены ровно, сантиметр в сантиметр. Юнги не любил такие склады, предпочитая хаотично разбросанные скопления, потому что это понять было легче, чем то, как полуобезумевшие люди в белых халатах под аккомпанемент апокалипсиса находили время вот так аккуратненько и педантично вести учёт мертвым душам. - Они все сдохли. Остались только мы с тобой. За плечом чреда тихих всхлипов и хрен там, если бы Юнги знал, что с этим делать. Выходит скомкано и ниже различимого диапазона громкости: - Закрой глаза, просто закрой глаза и не смотри, - но этого достаточно, чтобы быть услышанным. Юнги берёт за руку незрячего Чимина и даже каким-то чудом успевает рассмотреть в сумраках, что ресницы у того кажутся ещё длиннее, когда слипаются слезами. Они двигаются бесшумно, огибая пространство, время и ненужную больше реальность.