to die in the Louvre

Голова Чимина покоится на чужих костлявых коленках и это, как минимум, неудобно. Левый висок почти вдавился вглубь черепа, а шейные позвонки приобрели форму пожеванной велосипедной цепи. Но почему-то осознаёт чиминовы страдания больше Юнги, чем сама жертва. Мин выдохнуть лишний раз боится, лишь бы не спугнуть, только следует за траекторией взгляда Пака своими затуманенными лисьими щелками – в пустоту – и пытается определить, о чём же тот всё-таки думает и думает ли вообще. Честно, изначально Юнги рассчитывал на тысяча и один вопрос, типа: «А ты искал ещё выживших?» «А давай попробуем включить генератор?» «Сколько можно жрать одни сухари и шоколад?» «Нам обязательно оставаться в Лувре, наверняка есть места и получше?» Но Чимин молчит уже неделю как. В смысле, нет, конечно, он не затыкается почти – болтает о всяком шлаке; периодически льнёт отдельными частями тела; делает вид, что вдумчиво читает законы Хаммурапи и даже переводит с аккадского языка, мол, там чёрным по белому написано: «Мин Юнги последний молчун и задница». Воспроизводимого им текста в действительности хватит на три тома и одно пособие, но сие издание неизбежно окажется бессмысленнейшей вещью на свете, чем создаст временную и пространственную межгалактическую черную дыру, в которую первым засосёт упомянутого молчуна. Но есть ещё кое-что в парне. Вначале, бывало, он замолкал минуты на две-три, проваливаясь будто бы в кроличью нору, тогда его глаза становились как раскаленное жидкое стекло. Но с течением времени провалы становились геометрически-прогрессивно глубже и безвозвратнее. Всё дошло до того, что, как по негласному договору с невидимой кровной печатью, перед очередным припадком забытья, Чимин подстраивался к ближнему (законное место Юнги), чтобы быть уверенным в возможности вернуться на свет маяка. Мин идеально подходит для подобной роли, по сути своей не являясь слишком ярким, чтобы ослепить, или слишком тусклым, чтобы дать потеряться. Ещё Юнги не отказался бы узнать, чем занимается Чимин, когда остаётся один. В первые же дни прозвучало убедительное: «Я не маленький, ты можешь пойти и делать то, к чему привык». Мин не решился заглянуть между слов, хоть и очень хотелось, но распорядок ночи располовинил на времяпровождение с Солнышком (ублюдочное уменьшительно-ласкательное никуда не делось) и рутинную сортировку мертвого пласта населения. Мин Юнги – порядочный семьянин (не молчун, и не задница, Хаммурапи сосёт). Рука Юнги замирает в жалких миллиметрах над головой Чимина, мягкие волосы щекочут ладонь, а волны тепла пробирают до костяшек пальцев, сводя их приятной судорогой. Пак будто чувствует, что его зовут, переворачивается на затылок. - Юнгииииии, - и улыбается полудугой глаз. Тот, как ошпаренный, одёргивает руку, отстранённо наблюдая за тем, как встаёт на ноги Чимин и разминает затёкшую шею. - Уходишь уже? – звучит больше просьбой. - Ухожу. Конечно же, когда Юнги расчищает цокольный, то просто не может видеть, как Чимин сблевывает недавний приём пищи в вековую викторианскую вазу в одном из соседних залов, после чего возвращается к родным египетским древностям и лезет в саркофаг. Там он долго-долго водит по нездорово бледному полотну кожи под свитером, лихорадочно перебирая пустые оболочки мыслей. - Юнгииии!.. - Чего тебе? - Давай останемся. - … - Просто останемся. - Ну давай. Чимин не может точно определить день, когда перестаёт спать, однажды не засыпает вовсе, а дальше время запутывается в спираль и теряет разметку или какие-либо другие указатели. Он только слушает, как неровно сопит Юнги ему прямо в шею. Поставить бы на петлю мгновение и удостоиться вечности. - Доброй ночи, Юнги, - когда они просыпаются. - Спокойного дня, Юнги, - когда они засыпают. Сутки за суками, Чимин сторожит чужое дыхание, игнорируя непотребность в своем собственном. Но сегодня, сейчас, когда Мин так необходимо утыкается в рёбра, Чимину всё равно холодно. Сперва просто зябко, но теперь Пак может поклясться, у него под кожей слой инея. Юнги ведь не будет против, если позаимствовать немножечко, самую малость, тепла? Пальцы сами собой ведут дорожки от паха до пупка. Юнги исходится мелкой дрожью, всё же не просыпаясь. Темнота кромешная, но зрение Чимина обостряется выше человеческого максимума, он видит и осязает даже воздух выдыхаемый Мином. Жадный до миллисекунды, задирает, насколько возможно, шерстяной пуловер и, может показаться, что пытается содрать собственным языком кожу с впалого живота. Он скребет ногтями бока, распуская мелкие бутоны царапин прикосновениями, пробует зацепить зубами выступающие рёбра. - Ебануться, - хрипит Юнги, резко пытаясь встать, но больно ударяется затылком о внешнюю часть саркофага, у которого они (на самом деле, только один он) засыпали. Чимин сипит устрашающе и смотрит исподлобья с явным желанием прожечь насквозь. - Мне холодно. - Так возьми одеяло, блять, - Юнги больше не пытается отстраниться, но определённо не находит место своим рукам, неловко вскинув их над Чимином. Последнему больше, чем вообще не стыдно, он тычется носом в пряжку ремня, проводит губами по молнии ширинки. Кульминация, нет, не тогда, когда Пак со всей бешеной одури давит языком на выступающую сквозь плотную ткань джинсов эрекцию, а тогда, когда Юнги инстинктивно тянется к его волосам, запуская пальцы буквально на секунду. Тут же он одергивает руку, без малейшего напора, но на ладони всё равно остаётся внушительный клок. Юнги смотрит в благоговейном ужасе и забывает, что для активной жизнедеятельности необходимо перерабатывать кислород. Чимин орёт, грозясь выплюнуть связки: - НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ, НЕ ТРОГАЙ, НЕ СМОТРИ, ЮНГИ, НЕ СМОТРИ, НЕ ТРОГАЙ, ОСТАНЬСЯ, ЮНГИ, ОСТАНЬСЯ… Наваливается всем телом и окончательно срывает голос, отхаркивая на плечо Мина не кровь, а смутно её напоминающую чёрную зловонную жижу. Юнги понимает: Чимину действительно было очень холодно. Смертельно холодно. Юнги перестаёт сортировать трупы и не отходит от Чимина дальше трёх шагов. Это никак не поможет справиться с тем, что Пак был изначально мёртв, с самого, чёрт побери, начала. Сколько бы запасов живого в парне не осталось, всё сходило на нет, выветривалось безжалостными муссонами. Поэтому Юнги мог только находиться рядом. - Всё проёбано. - Ты уже говорил, - Чимин виновато улыбается, только за эту улыбку его можно возненавидеть. - Сжечь тебя, тварь, надо было, - Юнги срывается изнутри, обвивает конечностями «тварь» и делает вид, что не плачет. Не сговариваясь, теперь они спят в саркофаге, и чем теснее, тем лучше. Чимин до сих пор упорно притворяется, что не бодрствует, но на самом деле ведёт кропотливый подсчет дыхания Юнги. Юнги не менее настойчиво имитирует, отключаясь всего лишь на несколько часов в сутки, но в действительности преимущественно выслушивает отсутствие пульса Чимина. Было бы у Юнги право на отмотку времени, то он бы не вернулся ни в момент находки Чимина, ни когда не сжёг его, ни в любой другой. Перемотать бы только на пару секунд назад, всего лишь это, пожалуйста. Он отвлёкся на мгновение, позволив себе потеряться в мыслях, когда Чимин, без определённого намерения, подошёл сзади, приобнимая и кладя подбородок на чужое плечо. Разбираться в том, что именно так отвернуло Юнги, смысла нет. Просто он одновременно почувствовал слизкую плёнку холода в местах, где его касались, услышал запах гнили и чего-то еще не менее отвратного. Пальцы серого трупного оттенка, охватывающие его по бокам, продавливали до синяков. Юнги отдёрнулся, не осознавая, что, эй, это же Чимин. И даже не успел сам испугаться своего поведения. - Юнгиииии, - совсем не так по-недалёкому нежно, как раньше. Чимина кроет, искрит в коротком замыкании. Пусть и секундное, но увиденное отвращение во взгляде - точка невозврата. - ПРОТИВНО ТЕБЕ, ДА? ПРОТИВНО? - орёт припадочно, за километр от грани здравости. Чимин нависает над Юнги, не встречая сопротивления. Сначала пытается целовать, но срывается и вгрызается в плоть, смыкая челюсти бойцовской псиной. Металл крови по зубам не отрезвляет, а делает только хуже. Он растягивает ворот пуловера, колотится в агонии, как мотылёк о раскалённую электрическую лампочку. А в голове только «ОСТАНЬСЯОСТАНЬСЯОСТАНЬСЯОСТАНЬСЯ». Юнги не вскрикнет, когда под весом безумства Чимина обрушится затылком на угол постамента с «Сидячей кошкой» (табличку «700-600 до н.э.» так никто и не прочитает). Зато Пак рвать воплем будет ближайшую вечность. Даже если он закроет рот, крик никуда не денется. - Юнгиюнгиюнгиюнгиюнгиюнгиюнги… Рано или поздно, Чимин успокоится. Он подхватит под руки ещё тёплое тело и дотащит по полу до саркофага. Он долго попыхтит, чтобы наполовину воздвигнуть на место очень-очень-очень давно скинутую крышку самим Юнги. Тогда уже можно будет пропихнуть в оставшуюся щель добычу и проскользнуть самому следом. Чтобы закрыться изнутри, нужно постараться, но и это у Чимина определённо получится. Когда-то он сам здесь проснулся после долгого и тяжёлого сна (не смерти, совсем нет). Юнги тоже непременно должен, если Чимин больше не будет плохим мальчиком и послушно дождётся. Постапокалипсиса не существует, потому что нет никакого «пост». Никто не выжил. А если бы и остался всего один человек, если бы когда-нибудь, да хоть лет через сто или двести, заглянул в Лувр в зал Египетских древностей, приставил ухо к пыльному саркофагу, то обязательно бы услышал, как внутри не дышит Пак Чимин в ожидании пробуждения Мин Юнги.