to die in the Louvre

Впервые за сутки Чимин замолкает на длительный отрезок времени только возле костра. Кажется, что огненные блики и густой терпкий дым обволакивают парня впритык, но при этом, не прикасаясь, замирают в миллиметре от кожи за невидимым барьером. Он будто другим воздухом дышит, а мысли его не из соседнего измерения, ещё дальше. Сквозь наплаканные, покрытые плёнкой отчуждения глаза не проглядывается и намёка на осмысленный взгляд. Что-то внутри крошится до состояния атмосферной пыли, Пак проводит языком по нёбу, чувствуя гадкий налёт, который хочется сблевать, а после наждачкой пройтись раз сто по полости рта, чтобы наверняка. Пока можно, Юнги любуется. Не то чтобы он спрашивал разрешения, скорее пользуется правом первого нашедшего. Чимин рядом с огнём выглядит гораздо выигрышнее, чем в роли составляющей топлива. Переведённых материалов, времени и сил не жалко, что не сделаешь для прекрасного. Хотя сначала Мин подумывал о том, чтобы всё-таки утилизировать пачку другую трупов, не растрачивая возможность. Но пугать кое-кого до состояния, пригодного для кончины в кострище – не лучший вариант. - А когда их сжигаешь… Ну то есть… Они полностью пропадают?.. В прах? – голос Чимина смешивается с гарью, но всё-таки остаётся в пределах слышимости. - Не знаю, тебя первым собирался туда закинуть. Если вышесказанное и выглядело романтично в голове Юнги, то на выходе получилось откровенно дерьмовенько – душа поэта в закате, просьба не беспокоить. В конце концов, идите к чёрту, он хотя бы пытался. - Ты действительно думал, что я умер? - Ну да. - И не попробовал прощупать пульс, послушать дыхание? - Не. - А что ты тогда со мной делал? У Чимина, как выяснилось, тоже несостыковка с самовыражением, потому что изначально вопрос задумывался как «Почему именно я?», но оправдываться поздновато. - Я уже говорил. - Про полапывания я помню, спасибо. Наверное, только что случилась первая неловкая ситуация за всю хронологию апокалипсиса - вполне себе историческое событие. Юнги покашливает в кулак, делая вид, что подавился дымом. Вообще выгоднее всего сейчас смахнуть на нестабильную умалишённую единицу, но когда у тебя такой стиль жизни взят за принцип, то вместо отмазки уже не тащит. У Чимина в черепной коробке на репите скрипучая мелодия: «Почему я вообще выжил?», но это единственный вопрос, который он никогда не задаст. Взамен сойдёт и: - Как херовину тушить собираешься? Уточняя координаты: они в квадратном дворике сооружения, зажатые со всех сторон задним фасадом, проступающим из предрассветного полумрака. Костёр достаточно большой, а осенняя погода – чуть более непредсказуема, чем Господь Бог. Если вдруг поднимется ветер, и хотя бы искорка долетит до чего-нибудь легковоспламеняющегося, потрачено будет всё от начала до конца и опять по кругу. Будучи честным перед самим собой, Мин осознавал ситуацию отчетливо, когда разводил стихию до неконтролируемых масштабов. Он не против любого исхода, кроме самого скучного. - Как-нибудь сам потухнет. - Дурак, что ли? Чимин произносит это нотами лёгкого испуга, чему Юнги искренне завидует. Круто, когда чего-то боишься. Последний осознанный страх парня был «не умереть и остаться одному», собственно, тот самый, в котором он жил до сегодняшней ночи. И правда, может, дурак. - Пошли, я устал и хочу спать, - Юнги не врёт, ломота и слабость в каждой клеточке тела, хоть пересчитывай поштучно. – Тут больше нечего делать. Последняя фраза и определение «тут» относилось к земному шару в принципе. Чимин всё до буквы понял и только протянул свою руку в ожидании: - Нам обязательно опять там проходить? - Прости, - пальцы Юнги ведут по контуру запястья, лениво продолжая траекторию, чтобы сплестись с чужими. Пак ненавидит рассматривать обратную сторону своих век, но послушно закрывает глаза и плетётся следом, будучи ведомым. Когда кругом даже не темнота – пусто – становится особенно жутко. Юнги, во всех смыслах последняя тварь, молчит. Можно подумать, что он выжил только благодаря своему «назло» и уж точно по его заказу секунды начали тянуться с целые минуты, а то и бесконечные часы. По крайней мере, так кажется раздраженному из ничего Чимину. Причем чем дольше он отсчитывает от одного случайного шаркающего шага к другому, тем сильнее хочется остановиться, упасть прямо на месте и начать колотить руками об пол. Он дыхания своего не слышит, и вынырнуть, сколько ни старайся, не получается. - Долго там еще? – шипит, как ядовитая химическая реакция. Юнги всего лишь сильнее сжимает ладонь, но Чимин успокаивается так же резко, как и десять минут назад взводится. От перепада настроения туда-обратно мутит по типу послевкусия американских горок. - Юнгиии… - уже жалобно, не решаясь открыть глаза без разрешения. – Ну Юнгиииии… А тем временем тот самый Юнги уже с минут пять водит Чимина по стерильному залу Египетских Древностей, просто потому что его всё устраивает. Чуть позже, когда Чимин перестанет гундеть своим сопрано всякую поперечную отвлекающую херню и окончательно, бесповоротно устроится под боком у Юнги на куче тряпья и подушек у подножья саркофага (что ж так тянет именно сюда), то Мин сможет в первых минутах рассвета рассмотреть дождь. - Всегда, блять, так. Если бы не упомянутый тёплый комок Чимина в максимальной тактильной близости, то можно было и разочароваться в судьбе вовсе. Ни умереть, когда, по идее, конец света, ни сгореть, собственноручно разведя неконтролируемый костёр - вообще нихера у Юнги не получается. Прогнув спину идеальной геометрической дугой и скрестив ноги в позе лотоса, Юнги ждёт. Из-за полуопущенной головы, взгляд из-под ресниц кажется угрожающим и раздражённым. Данный набор негатива представляется особенно опасным в рамках худощавого, угловатого тела парня, абсолютно не ясно, где то самое последнее ветхое крепление, на котором держится самообладание, но если прорвёт – судный день, перезагрузка. Всё потому что Чимин вдруг оказался крайне хрупкой душевной организации и «Куда ты собрался? Зачем тебе эти трупы? Посиди лучше со мной». Если бы в функцию «посиди со мной» входило «прильни ко мне всеми конечностями и заткнись», то, пожалуй, Юнги смирился, но Чимин нарочно, что ли, пытается отсесть как можно дальше, туповато улыбаясь и отсвечивая стеклянными шарами глаз. - Ты такой неразговорчивый, - в задумке Чимина должно было подтолкнуть к обратному, но Юнги скукоживается изнутри, уменьшаясь до размеров мячика для пинг-понга, хоть об стену кидай. – В самом деле, расскажи что-нибудь о себе? Мин тупее вопроса и предположить не мог, Чимин действительно поразительный. Попытайся бы Юнги, всё равно ничего, кроме «я всё ещё живой, и ээээ это Лувр эээээ», у него не вышло. Он, поверьте, не знает, считается ли его «жизнь до» реальной, признаётся ли сегодняшней вселенной? Настройки сброшены, теперь всё по умолчанию. Поэтому взамен ответа, задаётся свой вопрос: - Ты вообще голодный? Сколько не ел? – в голосе Юнги проглядывается непродуманная забота и беспокойство. Чимин тупится и рефлекторно проводит рукой по плоскому животу под свитером (отчуждённо замечая, как жадно следит за его движениями Мин). Пальцами кожа ощущается натянутым упругим брезентом, пропитанным огнеупорными или водоотталкивающими и противогнилостными составами, а за такой защитой хоть грузовик пустоты прячь. - Я не знаю.. Наверное. А что есть? Юнги скрипит каждым суставом, но встаёт. Из узорчатой пузатой вазы («3500-3100 до н.э.» говорит нам табличка) изымается пачка сухарей, бутылка с чем-то холодным и коричневым (чай?) и сникерс. Вышеперечисленное Мин подносит в стиле покорного египетского раба. - Жри, - субтитры за роговицей глаза переводят как «приятного аппетита, кушай, пожалуйста, Солнышко моё». - Спасибо, - Чимин смотрит снизу вверх, на вставшего изваянием Юнги, неловко сжимая в руках шуршащую пачку. – Не мог бы ты отойти? Или тоже хочешь? «Хочу тебя обнять» - и возвращается на своё место, подальше-подальше, прислоняясь спиной к одному из постаментов. Чимин ест, пропихивает как можно больше сухарей, заливая поверх жидкостью (это всё-таки чай или нет?), сникерс липнет к зубам и скребет не пережёванными орехами по стенкам горла. Где-то в районе солнечного сплетения месиво пищи сливается в один ком, ощущение, что вместо пищевода съеденное ползёт по дыхательным путям. - Мне теперь в туалет надо, - Чимину чувствуется, что он подскакивает торпедой, но со стороны больше похоже на вялую попытку катапультироваться. Юнги трепыхается следом, словно только и ждал (про естественную нужду спросить тоже хотелось, но пережитый судный день отбивает желание жить, а не тактичность). На это Чимин смотрит испуганнее обычного: - Я знаю, где он, не утруждайся, я же в госпитале и до тебя был. - То есть сам дойдешь? Мин, нет, ничуть не раздражён, только беспокоится: как же так, как можно без него? - Ну не вечно меня за ручку водить, справлюсь. «Можно и вечность». И Юнги обижается больше, чем даже на то, что Чимин вообще появился в его жизни. У него сердце обескровливается, а лёгкие отторгают кислород. Протянутая рука так и остаётся в направлении отдаляющейся чиминовой спины. Не иначе как праведным чудом Чимина не стошнило еще по пути между трупных курганов. Но сил хватило только на одно – разреветься. Зато теперь, когда его перегнуло над сидушкой унитаза, а рука соскальзывает без возможности крепко уцепиться за смывной бачок, - рвёт не только съеденным, но и, кажется, внутренними органами. Фонарик с глухими шуршанием о кафель закатывается под умывальник. Темнота не спасает. После Чимин больше не боится трупов, а только себя самого.