F10.4

      Ночь выдалась кошмарной. Одна мрачная мысль моментально сменялась другой, и казалось, что этому разрушительному хаосу в моей голове нет ни конца, ни края. Желудок разрывался на части от едкой смеси не до конца переваренного спирта и крошечной порции ужина, которая из-за продолжительного голода казалась огромной. Я аккуратно перелёг на другой бок, обхватив одной рукой живот, и упёрся взглядом в лицо Фрэнка. Он крепко спал и ни разу не пошевелился с тех пор, как закрыл глаза — я знал это, потому что последние несколько часов беспокойно ворочался из стороны в сторону. Я не хотел признаваться в этом самому себе, но возможно, я не хотел засыпать из-за того, что наутро боялся проснуться один. Я не хотел признаваться в этом самому себе, но именно тот, кто, как мне казалось, превратил мою жизнь в ад, сейчас стал для меня единственным спасением. Потому что в ад свою жизнь я превратил сам. Светало. Тяжёлые густые тучи нехотя рассеивались, не позволяя тусклым солнечным лучам вырваться наружу. Стая грачей пролетела над иссиня-чёрным небом, и от их невыносимого гомона зашумело в ушах. Я знал, что так и не смогу уснуть, но оставаться в кровати желания не было — голова разрывалась на части от бесконечного потока мыслей. Я аккуратно перешагнул через Фрэнка, стараясь не разбудить его, но тот и глазом не повёл, только сильнее укутался в одеяло почти с головой. Я зашипел от боли, вспомнив о своей ране на ноге. Сквозь тонкий слой марли просвечивался кровавый подтёк, ничего страшного, но ступать на ногу полностью было неудобно. В полутьме я добрёл до кухонного стола и залпом выпил оставшийся после ужина чай. Мы решили бежать сразу после того, как проснёмся. Фрэнк долго убеждал меня в том, что единственное место, в котором мы можем остановиться на данный момент — тесная квартира его старого знакомого где-то на окраине Джерси. Я молча кивнул, потому что варианта лучше предложить не мог. На самом деле эта идея показалась мне глупой, бессмысленной и абсурдной, но я старался делать вид, что полностью контролирую ситуацию и ничего не боюсь, хотя всё было ровным счётом наоборот. Спокойствие и уверенность Фрэнка придавали мне сил, но стоило мне хоть на секунду задуматься о ближайшем будущем, как всё это напускное самообладание вмиг превращалось в пыль. В попытках отделаться от тревожного предчувствия надвигающейся беды я начал собирать вещи. Делать это в полутьме было крайне неудобно, но мне не хотелось тревожить Фрэнка и включать свет, пока тот спал, тем более, что количество вещей, которые я планировал взять с собой, было минимальным — несколько футболок, толстовку и джинсы, что я забрал с собой, сбегая из клиники. Ничего другого у меня больше не было. В старом платяном шкафу я нашёл свой потёртый школьный рюкзак, скомканный, весь в пыли и мелких зацепках. Я задумался: почему бабушка, уезжая, оставила всё это здесь? Почему не выбросила все кастрюли, картины, пледы, почему, в конце концов, не продала дом? И если бы она знала, что он так и останется стоять безмолвным памятником лучших лет её жизни и моего беззаботного детства, уехала бы отсюда? «Уехала бы» — отстранённо прошептал я своему отражению в мутном зеркале, потому что знал, что именно от этого она и сбежала — от невозможности смириться с тем, что её лучшее время безвозвратно ушло. Я старался сложить все свои вещи как можно компактнее, чтобы оставить место для скудных запасов еды или ещё какой-нибудь мелочи, которая могла бы пригодиться в дороге, как вдруг из кармана моих старых джинс выпал листок. Я поднял его и подошёл ближе к окну, чтобы рассмотреть, что там было написано. Это оказалось задание, которое Кларк дал мне в один из первых дней моего пребывания в клинике. Тогда на сеансе индивидуальной терапии Кларк пытался поговорить со мной об отце, но я упрямо молчал и не хотел вспоминать ничего из того, что было с ним связано, и в какой-то момент Кларк сказал: — Тебе не станет лучше до тех пор, пока ты не простишь его, Джерард. Ты должен это понимать. — Значит мне никогда не станет лучше, — ответил я. В конце сеанса Кларк дал мне задание: нужно было разделить лист бумаги на две части и написать, что хорошего и что плохого сделал для меня отец. После обеда я вернулся в палату, положил листок на прикроватную тумбочку и начал писать. Я заполнил только одну часть, потому что ничего хорошего вспомнить так и не смог. Не знаю, сколько я простоял у окна, перебирая пальцами мятую поверхность бумаги, но когда я обернулся, то увидел, что Фрэнк уже проснулся. Он сидел на краю дивана, опустив голову на колени, и внимательно смотрел на меня, как будто хотел что-то сказать. Я улыбнулся ему краешком губ и подошёл чуть ближе к столу. — Что? — сказал я, не замечая, как улыбка на моём лице становится всё шире. Фрэнк улыбнулся в ответ, а потом, чуть прищурив глаза, произнёс: — Ты красивый. Мне показалось, что на несколько секунд моё сердце перестало биться. Никто и никогда не говорил мне это так, как сказал Фрэнк — тихо, уверенно, честно. Я почувствовал, как мои щёки покрылись румянцем, а пальцы сильнее вжались в спинку стула. Я знал, что он говорит неправду, но не понимал, для чего ему это было нужно, я знал, что он врёт, потому что было невозможным, чтобы кто-то считал меня красивым, это было удивительно, но я верил ему. — Ты что, покраснел? — Фрэнк потянулся ко мне и дёрнул за край рубашки, — иди сюда. Я задержал взгляд на его руках, изрезанных бледных пальцах, костяшках, сбитых в кровь, и подумал о том, что на самом деле Фрэнк тоже был невероятно красивым, я понял это ещё тогда, когда впервые увидел его в белоснежной перевязочной, я убедился в этом сейчас, задыхаясь от жёстких объятий и небрежно брошенных слов. Всё моё существо противилось его прикосновениям и вместе с тем жадно хотело их, моя кожа горела огнём в тех местах, где он её касался. Непреодолимое влечение всё глубже затягивало меня в бездну, выбираться из которой было уже слишком поздно. Я готов был отдать всё, лишь бы это мгновение не заканчивалось, я ненавидел себя за то, что не испытывал никакого отторжения, хотя должен был, но я не мог отказаться от этого, не мог сказать Фрэнку «нет», и с каждой минутой тончайшая невесомая материя, сотканная из рваных выдохов и влажных поцелуев, всё сильнее обволакивала наши измученные тела. Фрэнк что-то бессвязно шептал мне на ухо, а я не мог разобрать ни слова, и только через какое-то время, когда дыхание стало ровным, я сказал: — Давай останемся здесь. Фрэнк недовольно покачал головой и резко встал с дивана. Он натянул на себя толстовку, подошёл к окну и, поправив занавеску, строго посмотрел на меня: — Ты же знаешь, что мы не можем остаться. Зачем ты это говоришь? Я и сам не знал, для чего сказал это. Было очевидно, что рано или поздно нас найдут именно в этом доме, было очевидно, что с каждой минутой нашего нахождения здесь шансы на счастливый финал стремительно уменьшались, но я не мог справиться с паникой, которая одолевала меня всякий раз, когда я думал о своём ближайшем будущем. Во время побега из клиники мне казалось, что самая сложная часть пути осталась позади, что впереди меня ждёт свобода — хрупкая и безрассудная, но такая долгожданная, я был опьянён ей. Я вглядывался в каждый огонёк на широкой пустой автостраде, я жадно вдыхал морозный ноябрьский воздух, я улыбался, провожая взглядом шумные стаи птиц и был уверен в том, что однажды и мне удастся покинуть эти края. Я был полон надежд и стремлений, я старался верить в лучшее даже тогда, когда стало понятно, что ничем хорошим это не закончится. Теперь я ни во что не верил и ничего не ждал. — Пообещаешь мне кое-что? — Что? Я замялся, сомневаясь, стоит ли произносить то, о чём я думал с нашей первой встречи: — Обещай, что больше никогда не оставишь меня. Фрэнк молчал. Я видел, что он о чём-то думал, видел, как меняется выражение его лица, я ждал ответа, но боялся услышать то, что мне не понравилось бы. Я подобрал неподходящий момент для откровенного разговора, но по-другому с Фрэнком было невозможно. Он мог быть весёлым, заботливым и понимающим, а на следующий день избегать меня, словно мы никогда не были знакомы. Резкие перемены его настроения всегда казались мне странными, я пытался найти этому логическое объяснение, но в итоге приходил к тому, что проблема заключалась во мне, что я веду себя навязчиво и глупо и просто не заслуживаю его внимания. Я хотел быть особенным для него, хотел, чтобы кроме меня для него никого не существовало. Я хотел восхищаться им и хотел, чтобы он восхищался мной, я хотел быть с ним, я хотел быть им. Иногда мне казалось, что я нагло врал самому себе, когда думал о том, что сбегаю из клиники ради Тайлера, которого не мог бросить в таком положении, я врал самому себе, когда думал, что делал это ради себя. На самом деле я делал это ради Фрэнка, я понял это только сейчас, когда подошёл к нему со спины и уткнулся носом в его макушку. Все мои действия неосознанно приводили меня к Фрэнку, в каждом поступке и слове скрывалось непреодолимое желание снова увидеть его, услышать родной хриплый голос, почувствовать его руку в своей. Я бежал от него в надежде, что он как можно быстрее догонит меня, я лелеял этот призрак как лучшее наслаждение, я не оглядывался, потому что боялся не увидеть знакомый силуэт у себя за спиной. Я наслаждался мучениями, которым он меня подвергал, потому что целью своего эксперимента он сделал меня, он выбрал меня. — Не оставлю, — шёпотом произнёс он, притягивая меня к себе, — ни за что не оставлю. Время на сборы Фрэнку почти не понадобилось. Он наспех сложил все свои вещи в рюкзак, положил сверху пару консервных банок и бутылку воды, которую ему принёс Тайлер. В переднем кармане рюкзака я заметил плотную папку, набитую тетрадями и вырванными исписанными листами. — Тайлер не брал своё личное дело, так? — я посмотрел на Фрэнка, перебирая пальцами шероховатую бумагу, — это сделал ты. Фрэнк ухмыльнулся и посмотрел мне в глаза. Я боялся этого взгляда — наглого, злого, вызывающего. В такие моменты я терялся и чувствовал, что совершил ошибку, сказав ту или иную фразу, сделав то или иное действие. Его глаза горели огнём, а пальцы нервно теребили край толстовки. Я хотел извиниться и попросить его забыть о том, что я сказал, как вдруг он ответил: — Только не говори, что тебе его жаль, — Фрэнк скрестил руки на груди и закусил губу, — он никогда никого не жалел. Всё, на что он был способен — притворяться обиженным и потерянным, и это работало со всеми — с матерью, девушками, друзьями, но только не со мной. Его раздражало, что я никогда не реагировал на его слёзы, а меня раздражало, что он вечно ныл по себе и своей несчастливой жизни, но мы росли в одной и той же семье, и посмотри, что из него вышло. Он, не задумываясь ни на секунду, променял тебя на мнимую свободу, он отдал тебя мне, прекрасно зная, что я собирался сделать, — я уловил в интонации Фрэнка нотки сожаления, — так что это не тот человек, который заслуживает твоего сочувствия. Фрэнк был прав. Я ненавидел Тайлера за то, что он воспользовался моим доверием, я не понимал, чем заслужил такое отношение, но в глубине души мне всё-таки хотелось верить в то, что этому было какое-то объяснение. Я был знаком с Тайлером не так долго и не мог знать наверняка, какой он человек, но я помнил его искренние слёзы, его глаза, полные ужаса и отчаяния, его звонкий заразительный смех, и я до сих пор не мог смириться с тем, что во всём этом не было ни капли честности, только холодная расчётливость и лицемерие. Я всеми способами пытался оправдать Тайлера, но Фрэнк был прав — он не заслуживал моего сочувствия. Как бы я ни пытался отсрочить этот момент, сколько бы вопросов мне не хотелось задать Фрэнку — время пришло. Я оглядел комнату в последний раз, кивнул сам себе и взял в руки рюкзак. Фрэнк надел на себя куртку и махнул головой в сторону выхода: — Готов? Я сильнее сжал лямку рюкзака и снова обернулся. Мне показалось, что за окном промелькнул чей-то силуэт, и я машинально отпрянул к стене, так, чтобы меня не было видно со стороны улицы. Сердце застучало так сильно, что из-за каменной тяжести в груди я перестал ощущать собственное тело. К горлу подступила тошнота, кончики пальцев стали болезненно неметь. Я несколько раз постучал по стене, привлекая внимание Фрэнка, но он не придал этому значения и ещё ближе подошёл к окну. Я замер, прислушиваясь к звукам, которые доносились со стороны входа в дом. Это было похоже на сдавленный шёпот нескольких человек. Мне хотелось крикнуть Фрэнку, чтобы он немедленно отошёл от окна, но это было невозможно, поэтому я приложил все усилия для того, чтобы сосредоточиться, и едва слышно произнёс: — Прижмись к стене. Фрэнк послушал меня и, медленно скинув свой рюкзак, облокотился о стену чуть левее окна. Он осторожно повернул голову и отодвинул край занавески. Голоса у двери становились всё громче, и был в этом шуме какой-то странный призвук, который я не мог разобрать. Что-то, похожее на лязг лезвия ножа, что-то, от чего меня охватил липкий ужас. Я не мог пошевелиться и понятия не имел, что нужно делать дальше, я рассчитывал на Фрэнка, который был способен оставаться хладнокровным и уверенным даже в самых экстренных ситуациях. Я посмотрел на него в надежде услышать какой-то план, но он не отрывал взгляд от окна, а потом присел, открыл свой рюкзак и начал вытаскивать оттуда все свои вещи. — Что ты делаешь? — прохрипел я, стараясь говорить как можно тише, и тогда я увидел, что Фрэнк так тщательно искал. Он держал в руке пистолет. Меня окатила очередная волна непреодолимого страха. Фрэнк спрятал оружие за спиной, оттолкнул рюкзак и медленно, едва шевелясь, двинулся к входной двери. Когда он проходил мимо меня, едва стоящего на ногах, сказал: — Пока я здесь, с тобой ничего не случится. Я снова верил ему. Верил, потому что ничего другого мне не оставалось, верил и надеялся, что всё это мне только показалось, что не было никакого силуэта, голосов, металлического звука. Я не мог смириться с тем, что мы опоздали всего на несколько минут, ведь всё, что нам нужно было сделать — уйти. Внутри меня всё ещё теплился слабый огонёк надежды, ведь мы не знали наверняка, кто именно так невовремя решил нас навестить, это мог быть кто угодно, но что-то мне подсказывало, что эти люди пришли не с самыми добрыми намерениями. Давящую тишину разрезал настойчивый стук в дверь. Я дёрнулся к коридору и увидел Фрэнка, который, выставив оружие перед собой, всматривался в замочную скважину. Я молился о том, чтобы дверь оказалась заперта — тогда бы остался крошечный шанс, что наши незваные гости решат, что в доме никого нет и уйдут, но после того, как в дверь постучали с ещё большей силой, я понял: они даже не думали уходить. Я закусил губу и стукнул кулаком по голове. Фрэнк обернулся на звук, поднялся на ноги и беззвучно прошептал: «уйди в ванную». Мне не хотелось оставлять Фрэнка одного, но я ничем не мог ему помочь, только сильнее отвлекал, поэтому я послушно кивнул и, дрожащими пальцами цепляясь за края мебели, поплёлся в направлении ванной. Когда мои ноги переступили порог комнаты, уши разрезал оглушающий треск бьющегося стекла, и я сел, зажав рот руками. Я понял, что это конец, когда в комнату с грохотом ввалилось несколько человек, и они крикнули в пустоту: — Это полиция. Оставайтесь на своих местах. Я не видел их лиц, потому что сидел за выступом стены в коридоре, но слышал, как они медленно, почти бесшумно подходили всё ближе. Старые половицы скрипели под их ногами, я старался успокоить рваное дыхание и со всей силы сжал пальцы в зубах — так мне хотелось истошно заорать. Я посмотрел на Фрэнка, который стоял, держа заряженный пистолет на вытянутой руке, и медленно покачал головой. В ту минуту я сдался, у нас больше не было никакой возможности спастись. Я надеялся, что и Фрэнк понял, что шансов не осталось, я надеялся, что к моменту, когда полицейские пересекут комнату и зайдут в коридор, где мы дожидались своей участи как загнанные в ловушку звери, Фрэнк опустит оружие и поднимет руки над головой, но шаги становились всё громче, а Фрэнк ещё сильнее сжал пистолет. Я видел, что ему тоже было страшно, видел, как он колебался, но его принципы не позволяли ему сдаться и принять поражение, пусть он и понимал, что эта игра уже проиграна. Фрэнк нервно переводил взгляд с меня на центр комнаты, и когда в проёме показалась мужская рука, держащая пистолет, Фрэнк схватил меня за рукав свитера, дёрнул на себя и крикнул: — Пошли! Полицейские моментально отреагировали на звук и ринулись за нами. Я еле держался на ногах, но резкий прилив адреналина придал мне сил. Фрэнк толкнул дверь плечом, и нас тут же обдало потоком ледяного ветра. Мы выбежали на заснеженное крыльцо; Фрэнк шёл впереди, поддерживая меня свободной рукой, но тут он резко остановился. Я замер на месте и увидел толпу мужчин в полицейской форме, которые окружили дом по периметру и направляли на нас оружие. Я пошатнулся, увидев за спиной тех, кто проник в дом через окно. Мы были окружены. — Немедленно опустите пистолет, — сказал высокий стройный мужчина, который стоял по центру, — опустите пистолет, или я буду стрелять. Я прижался к спине Фрэнка и закрыл глаза. Его сердце стучало так сильно, что казалось, что оно вот-вот выпрыгнет из груди. Я никогда не видел его таким. Фрэнк мог быть агрессивным, нарочито спокойным, равнодушным, озлобленным, разъярённым — любым, но только не таким, каким он был сейчас — слабым, растерянным, напуганным. Полицейские подняли оружие чуть выше и повторили предупреждение, и тогда Фрэнк медленно опустил руку, в которой держал пистолет, и безразлично сказал: — Хорошо. Через секунду он резко развернул меня и схватил за горло со спины так сильно, как ещё никогда не хватал. К лицу тут же прилила кровь, я машинально вцепился в его пальцы, но всё-таки опустил руки, когда почувствовал у виска холодное дуло пистолета. — Давайте договоримся так, ребята, — сквозь зубы процедил Фрэнк и чуть ослабил хватку, — мы спокойно уходим, а вы делаете вид, что никогда нас здесь не видели. Я не понимал, на что он надеялся. Было очевидно, что никто и никуда нас не отпустил бы, а любое неосторожное движение грозило открытием огня. Я практически терял сознание, и моё тело держалось только на пальцах Фрэнка, обхвативших мою шею. Полицейские переглянулись; один из них, самый старший, развёл руки в сторону, внимательно посмотрел на Фрэнка и сказал: — Ты сильно усугубляешь ситуацию, парень. Повторяю ещё раз — опусти оружие. И он опустил, холодный металл больше не обжигал кожу. Он расцепил пальцы на моём горле и дёрнулся вперёд. Я упал на колени; шершавая поверхность льда рассекла ладонь. Я закрыл ей глаза, в нос ударил сладковатый запах крови. В ту же секунду раздался первый выстрел, а через мгновение прозвучал второй. Сонные птицы, потревоженные оглушающим шумом, с криком улетели прочь. На какое-то время наступила гробовая тишина, но потом со всех сторон на меня обрушились десятки звуков — сдавленный крик, визг сирен, глухой топот и пронзительное завывание ветра. Я лежал на замёрзшем крыльце, стеклянным взглядом уставившись в пустоту. Я не мог заставить себя поднять голову и посмотреть вперёд — туда, где невнятные голоса раздавались громче всего. Мне хотелось отмотать время назад, чтобы сказать Тайлеру, что идея с побегом — глупая и бессмысленная, мне хотелось вернуться в прошлое, чтобы пройти мимо перевязочной и никогда не встречать того, кто меня там ждал, я мечтал вернуться в тот день, когда первая капля алкоголя коснулась моих губ, и больше никогда этого не делать, но я не мог. Где бы я сейчас был, если бы моя жизнь не состояла из череды роковых событий, фатальных ошибок, бесконечных преград? Где бы я сейчас был, если бы мои родители не встретились знойным летним утром в дешёвом кафе на юге Джерси? Где бы я был, если бы меня не было? Двое мужчин крепко схватили меня за руки и подняли. Они что-то говорили и трясли меня за плечи, но я не мог разобрать ни слова, голова будто налилась свинцом. Меня куда-то потащили, заведя руки за спину, и я шёл по хрустящему снегу, на котором размытыми пятнами алели кровавые следы. Вдалеке виднелись очертания машин скорой помощи и полиции. Молодая девушка в светлом медицинском костюме и тёмно-синей куртке нараспашку подошла к безжизненному телу, приложила два пальца к бледному запястью, медленно встала и махнула рукой парню в такой же куртке. Я остановился возле него и заглянул в распахнутые ореховые глаза. Его посиневшие губы застыли в немом вопросе, он словно хотел что-то сказать напоследок, но не успел. Меня всё волокли дальше, и я послушно шёл, оставляя за спиной призрак, который уже никогда не вернётся. Тусклый луч зимнего солнца упал мне на лицо. Я поднял глаза к небу и увидел, как тяжелое серое облако растворялось под его мерцающим светом. Мы подошли к машине; полицейский, опустив мою голову, повёл меня к задним дверям, а потом на секунду остановился, отвечая на сообщение по рации. Я поднял глаза и заглянул в просторный салон автомобиля. Из окна, прислонив руки к запотевшему стеклу, на меня смотрел Тайлер.