F10.4

      Готов поклясться жизнью, которая, к сожалению, не имеет для меня никакого значения, но больше клясться и нечем, что такой гробовой тишины, какая наступила в ту минуту, вы не слышали никогда. Разрезающий пустоту одинокой комнаты глухой стук моего сердца только усиливал подкрадывающееся ощущение животного страха, когда я, не в силах сдвинуться с места, взглядом впился в тело, не подающее никаких признаков жизни. С левого виска Фрэнка сочилась тонкая струйка крови, медленно стекая на пол, и мне, обезумевшему, пришла в голову единственная мысль: а что, если так и должно быть? Что, если единственный и верный шанс спастись от всего того, что здесь происходило — уйти прямо сейчас? И тут же осёк сам себя — никому не составит труда выяснить, где и с кем я находился всё это время, и вряд ли хоть кто-нибудь сможет поверить в то, что всё это — не выдумки моего больного воображения. И всё-таки неописуемый ужас, с каждой минутой накатывающий всё сильнее и сильнее, заставил меня наклониться к Фрэнку. Дрожащие пальцы дотронулись до бледного запястья — я никогда не умел находить пульс, уроки первой медицинской помощи в школе были с успехом прогуляны, и сейчас я беспощадно сжимал руку Фрэнка во всех местах, в каких только можно было, но никакого толку не было, мои пальцы нащупывали лишь тонкие кости, и в тот момент, когда отчаяние практически достигло апогея, он открыл глаза. Трудно сказать, что именно я почувствовал в ту секунду — бесконечное счастье или горькое разочарование, но где-то в глубине души я чётко осознавал — если бы этого не произошло, вся моя долгая и упорная борьба за собственную жизнь перестала бы иметь смысл. К моему удивлению Фрэнк вскочил на ноги так резко и уверенно, будто и не ударялся головой, но шаткость походки и явная дезориентация в пространстве выдавали в нём человека, который только что получил сотрясение мозга, это было очевидно. Сделав несколько неуверенных шагов в сторону ванной, Фрэнк оперся о стену, понимая, что в данный момент его организм не готов к таким интенсивным нагрузкам, а я смотрел на него, потерянного и беспомощного, и мне вдруг стало невыносимо жаль и Фрэнка, и себя, и Тайлера, который стал заложником собственного несчастья, и своего отца, загубившего почти всю свою жизнь и променявшего её на бесконечное количество дешёвого вина в мятых пакетах, и всех тех прокажённых, кто встречался на моём пути, и осознание обречённости так прочно въелось в моё сердце, что я судорожно разрыдался, продолжая смотреть в глаза Фрэнку, и он в мгновение замер, слегка покачал головой и сказал: — Мне тоже хочется плакать. — А чего не плачешь? — промямлил я сквозь всхлипы, не в силах успокоиться. Фрэнк улыбнулся, но промолчал, а я так увлёкся этими разъедающими мыслями о тотальной несправедливости и мировой жестокости, что не заметил, как он оказался рядом со мной, сел, облокотившись на комод, который чуть не лишил его жизни и, схватив меня за влажную руку, притянул к себе. Я чувствовал себя разбитым и опустошённым, горло саднило от непрекращающегося кашля, но в эту минуту, положив голову Фрэнку на плечо, мне стало так уютно и спокойно, что я испугался самого себя — что это? А потом моей щеки коснулось что-то мягкое и теплое, и я сразу же всё понял, прижался к нему всем телом настолько сильно, насколько мог, и в конце концов решил сделать то, в чём так отчаянно нуждался с тех пор, когда увидел его первый раз в белоснежной процедурной, насквозь пропитанной едким запахом лекарств, и Фрэнк поддался, его рубашка больше не мешала мне, по телу электрическим током пробежала волна наслаждения, и в этой долгожданной близости смешались слёзы, кровь и раздирающая ненависть, разбиваясь о наши хриплые стоны и жар измождённых тел.       Так мы и уснули — прикрывшись клочками собственной одежды, уставшие, напуганные новым неизвестным чувством, но по-своему счастливые. Мне так не хватало этого ощущения — ощущения защищённости, значимости, нежности, что теперь моё сердце, слово заледеневшее, с треском оттаивало всякий раз, когда я смотрел на Фрэнка, а он неловко улыбался мне в ответ. Это непривычное состояние сковывало мои внутренности осознанием неправильности происходящего, граничащего с безумием, но только сейчас, дрожащими кончиками пальцев касаясь его волос, я понимаю — легче не будет. Становится только хуже. Когда я проснулся, Фрэнка уже не было рядом. Голова нестерпимо гудела, а желудок вот-вот был готов свернуться от невыносимого голода, смешанного с литрами непереваренного спирта, который до сих пор находился в моём организме. Я убеждал себя в том, что совсем скоро мне станет лучше, что осталось потерпеть несколько дней — Фрэнк обязательно поможет мне, раз он обещал, то поможет, и тогда, проснувшись очередным пасмурным утром, я пойму: всё закончилось раз и навсегда. Мы решим, что будем делать дальше — куда пойдём, что будем говорить и где прятаться дальше, и когда наконец выйдем из этого проклятого дома, в котором похороним все самые ужасные воспоминания, станем самыми свободными и счастливыми людьми на свете, а пока... — Меня не будет около часа, — крикнул Фрэнк откуда-то издалека, — я принесу всё для того, чтобы тебе стало лучше. Не успел я оторвать голову от затёкшей руки, на которой лежал всё время, как услышал глухой стук закрывающейся двери. Ледяной поток воздуха вихрем ворвался в дом, и от его отрезвляющего порыва вмиг стало легче дышать, и я вдруг задумался о том, как же давно не был на улице. Но не эта мысль заставила меня подскочить, наспех накинуть первую попавшуюся куртку и в тонких кедах выбежать на устланный снегом двор. Движимый тревожным предчувствием, я оглянулся по сторонам, но в кромешной темноте ничего не смог разглядеть. Одинокий фонарь раздражающе мигал, освещая свежие неровные следы, ведущие вглубь леса. Сам не знаю, для чего мне понадобилось брести сквозь опустевшую гущу деревьев, спотыкаясь о сухие ветки, но вскоре, услышав два до боли знакомых голоса, я понял: нужно было оставаться дома. Затаив дыхание, я бесшумно опёрся о ствол сосны, изредка поглядывая на заснеженную лесную опушку. В неразборчивом сдавленном шёпоте не удавалось ничего разобрать, и до меня доносились лишь бессмысленные обрывки фраз, соединить которые в одну целью картину было сложно. Беспорядочный вихрь моих болезненных мыслей прервал озлобленный крик хрипловатого голоса, что всего пару часов назад едва слышно шептал мне на ухо слова, от которых приятное тепло разливалось по всему телу до кончиков пальцев, смешиваясь с невыносимым будоражащим ощущением чуть ниже солнечного сплетения. Я обернулся на шум и увидел испуганные глаза Тайлера, который несмело протягивал Фрэнку большой чёрный пакет. Фрэнк подошёл к нему так близко, насколько мог и, задержав взгляд на его дрожащих губах, процедил: — Это не твоё дело. Мне показалось, что на глазах у Тайлера навернулись слёзы. Конечно, знать этого наверняка я не мог — если бы не бледный свет луны, мрачная тень которой освещала часть опушки, рассмотреть что-либо было бы невозможно. Фрэнк с силой выдернул пакет у Тайлера из рук, а тот лишь обречённо вздохнул, потёр замёрзшие пальцы и жалобно протянул: — Они часто спрашивают о вас, а молчать я долго не смогу. Уезжайте быстрее, или... — Или что? — грубо перебил Фрэнк. — Ты сам знаешь, чем обычно заканчиваются твои безумные игры. Повисла гнетущая тишина. Я отвернулся и плотно прижался к дереву, боясь, что кто-нибудь из них меня всё-таки заметит. По спине острым лезвием пробежалась волна холода, попавший за шиворот снег тут же растаял, и я скривился от мерзкого ощущения сползающих по телу ледяных капель. Надо уходить. Ничего нового я уже не услышу, а с тем, что узнал сейчас, ещё предстояло разобраться. Оказаться дома позже Фрэнка было непозволительно, поэтому я сделал аккуратный шаг вперёд, затем второй, а на третьем предательски споткнулся об острый камень и, закрыв рот ладонью так сильно, как мог, застонал от раздирающей боли. В спортивной подготовке Фрэнка не стоило даже сомневаться. Через мгновение он оказался в метре от меня, прищурился, присел и, убедившись в том, что не ошибся, тихо усмехнулся. — Ну что, партизан, в этот раз без ранений не обошлось? Тайлер вяло подтянулся за Фрэнком. Я не мог разглядеть выражение его лица, но думаю, что он был безмерно счастлив. Вот он я — грязный, замёрзший, уставший и потерянный, таким он и хотел меня видеть, таким сделал меня он своей бесконечной ложью и лицемерием. — Доволен? — выпалил я, медленно вставая на ноги, — этого ты добивался? Фрэнк сделал шаг вперёд и протянул мне руку, жухлая листва зашуршала под его ногами. Я не обратил на это никакого внимания, потому что все, чего мне хотелось в эту минуту — мёртвой хваткой вцепиться в шею Тайлера и сжать её настолько сильно, насколько мог, и тогда бы его огромные голубые глаза уже не смотрели на меня с презрением и едкой усмешкой, а метались в животном испуге, короткие сиплые вздохи становились бы реже и реже, и тогда... В бессвязном бреду, хромая и пошатываясь, я направился к Тайлеру, на удивление ловко обойдя Фрэнка. Тайлер на негнущихся ногах попятился назад, разинув рот от ужаса, но в кромешной темноте ни мне, ни ему не удавалось ускорить шаг — одно неосторожное движение могло обернуться очередной травмой. Фрэнк тут же преградил мне дорогу, резко схватил за запястье и процедил сквозь зубы: — Не сходи с ума, пошли отсюда. Мне хотелось заорать от несправедливости и бессилия. Почему он защищает его, а не меня? Разве не я заслужил хоть немного сочувствия, понимания и помощи? Что на самом деле стояло за этой встречей — очередной сговор, очередные жуткие эксперименты, которые снова пришли в больную голову Фрэнка? — Отпусти, — сказал я и одёрнул руку, но Фрэнк продолжал держать меня, только ослабил хватку, — я ухожу, и ты ничего не можешь с этим сделать. Я развернулся и в одиночестве побрёл в дом. Когда я обернулся на голос Фрэнка, который что-то яростно пытался мне доказать, Тайлера за его спиной уже не было. — Не дёргайся, — прозрачная жидкость затекла внутрь раны, шипя и образовывая причудливую белоснежную пену. Я скривился от жжения и пододвинул ногу к себе, нелепо размахивая над ней обеими руками. Фрэнк скептически посмотрел на меня и театрально закатил глаза, от чего я невольно улыбнулся, и боль вдруг бесследно исчезла. — Зачем ты с ним виделся? — сказал я и наткнулся на мрачный уставший взгляд глаз напротив. Так он смотрел на меня очень редко в минуты отчаяния и бессилия, в те моменты, когда чувствовал себя потерянным и запутавшимся. Фрэнк никогда не подавал вида, но я всегда знал это, знал, но ничего не мог с этим сделать. — Потому что мы уезжаем отсюда завтра же, — небрежно бросил он и, как ни в чём не бывало, продолжил бинтовать рану на моей ноге. Эта фраза прозвучала так чётко и однозначно, что сразу же стало понятно — Фрэнк говорит совершенно серьёзно, не допуская никаких возражений с моей стороны, но даже если бы я и хотел что-то сказать, то не смог бы — что тут скажешь? Выбираться из этой истории в одиночку означало попасть в ещё большую беду, пусть мне и казалось, что жить хуже, чем я жил здесь — невозможно, пережить возвращение в клинику после побега я точно не смогу. Фрэнк продолжал судорожно рвать бинт в попытках сделать узелок, но у него ничего не получалось — крошечные белые пушинки разлетались во все стороны, застывая в пыльном воздухе неровной дорожкой. Я осторожно накрыл его ладонь своей, холодные пальцы подо мной сжались в кулак, но через мгновение неуверенно переплелись с моими. Я глубоко вдохнул, пытаясь успокоить выпрыгивающее из груди сердце и, не отрывая взгляд от наших рук, тихо спросил: — Что случилось? Фрэнк ответил не сразу — несколько минут мы просидели в тишине, которую разрезало его нервное прерывистое дыхание. Молчание тревожило, в голову лезли самые ужасные мысли и фантазии, но я старался сохранять спокойный и сдержанный вид, потому что на одну больную голову обязательно должна быть одна здоровая. — Полгода года назад я едва не попал в тюрьму, — хрипло начал он, убрав свою руку из-под моей, — за похожую историю с другим пациентом в другой клинике. Я всё не мог пережить отчисление из университета и с каждым днём всё больше и больше начал сходить с ума. Мама много плакала и кричала о том, что не может меня содержать — я понимал это, но не мог заставить себя подняться с кровати и начать что-то делать, а деньги постепенно заканчивались. Мне пришлось срочно искать работу, и в ту клинику меня приняли сразу же — мало кто захочет работать санитаром на окраине города за минимальную оплату. Там я и познакомился с ним. Места для моих экспериментов лучше нельзя было найти — под рукой всё медицинское оборудование и миллион препаратов, но что самое главное — целая толпа никому не нужных пьяниц, из которых всё равно не выйдет ничего хорошего. Но тот парень оказался куда умнее, чем я думал — понял, что с ним происходит что-то не то и побежал жаловаться, — Фрэнк на мгновение замолчал, усмехнулся сам себе, а потом продолжил, — я кое-как отделался исправительными работами. Первое время всё шло хорошо — я честно собирал разбросанный по земле мусор и красил выцветшие заборы в городских парках, а потом даже смог нелегально устроиться на работу в попытках наладить свою разрушающуюся жизнь. А потом я встретил тебя. Последнее предложение эхом отдалось в голове и тяжестью осело на виски. Впервые я посмотрел на Фрэнка как на человека, который остро нуждался в помощи и поддержке, но ни от кого не смог этого получить, поэтому начал действовать аморально и противозаконно. Как бы сложилась его жизнь, если бы в нужный момент с ним рядом оказался кто-то, кто протянул бы ему руку? Как бы сложились наши жизни, если бы мы встретились тогда? — Продолжай. — А разве ты не знаешь, что было после того, как я тебя встретил? — мягкая улыбка коснулась его губ. —Кларк узнал об исправительных работах, которые я, кстати, перестал посещать сразу после того, как устроился в клинику, и сказал мне убираться, что я и сделал, приехав сюда. Я в розыске, Джерард, и ты тоже в розыске. Я удивлён, что нас до сих пор не нашли, но это произойдёт очень скоро, если мы будем продолжать сидеть на месте, поэтому нам нужно уходить как можно скорее. На доверие к Тайлеру рассчитывать не приходится, ты и сам это знаешь, он пойдёт на всё, только бы помочь себе. Как бы он сам нас и не сдал... Фрэнк замолчал и робко подвинулся чуть ближе ко мне. Старый диван протяжно заскрипел под тяжестью наших тел. Я перебрал сотни слов, но не мог соединить их ни в одно предложение — мысли путались и перескакивали с одной на другую. Я знал, что если уйду из этого дома, то больше никогда в него не вернусь, просто не смогу пережить все эти жуткие дни снова. Я так хотел убежать отсюда — от пьяного отца, несчастливой матери, странного Тайлера и безумного Фрэнка, но сейчас, когда осознание подводит меня к мысли о том, что мне нужно уйти отсюда, сердце обволакивает жгучая гнетущая тоска. — Понятно, — всё, что я смог из себя выдавить. — Чем ты расстроен? — обеспокоенно спросил Фрэнк, убирая упавшую прядь с моего лица, но я промолчал, потому что не хотел обсуждать эту тему. Мы наспех поужинали продуктами, которые Тайлер передал Фрэнку во время их встречи и решили отдохнуть. От долгожданного чувства сытости и тепла приятно закружилась голова и я, только закрыв глаза, тут же провалился в долгожданный сладкий сон. — Прости меня, — послышалось мне через липкую дрёму, но разобрать, было ли это на самом деле, я так и не смог.