Скалы — к скалам

— Отдай их нам, отдай их всех… — тяжкий, муторный шёпот вливает в уши горячим мёдом, стоит на Надор опуститься жаркой, душащей летней ночи, прогревшей каждый камень твердыни до невыносимого тепла, щедро отдаваемого в ледяной ночи. Дикон морщится и лишь сильнее впивается ладонями в голову, зажимает уши, стискивает пальцами взмокшие волосы, только чтобы не слышать наперебой рокочущих голосов, только бы не вслушиваться в их увещевания, сыпящиеся, как бесконечный песок к подножию гор. — Отдай их, отпусти их, — бесконечная мольба на разные голоса застилает сознание вязкой и тяжкой пеленой, забирает потихоньку волю к сопротивлению и давит на грудь тяжестью каменных плит, словно Ричард заживо похоронён в фамильном склепе. Он впивается ногтями в кожу, сначала продавливая лунки следов, но не останавливаясь, вонзая глубже, чтобы потекло вниз живое, литово, так сытно кормящее тишину. Гранатовые брызги застывают на ледяном полу, как мелкие камешки, и вкрадчивые голоса на минуту становятся тише. Боль отрезвляет, кровь отрезвляет. Жаль лишь, любому лекарству отмерен свой предел. — В твоём роду так много женщин, так много… Отдай их всех, отдай своих сестёр, мальчик… Хозяин… Господин, — голоса перебирают слова, как бусины, с каждым наречением становясь всё искусней, словно подбирая верное и наконец находя, — Господин, отдай их… Отпусти их к нам. Тут тихо, тут стыло, тут камни и ничего кроме камней… Пусти, господин, пусти их. Гул голосов в голове вновь нарастает, и с каждой ночью всё сильнее, всё отчаянней молят голоса в воспалённом сознании. Они пока не решаются говорить прямо, они не позволяют себе шептать днём. Скользят в липкой тьме ночи, перекатываются в трещинах земли, влекут свои голоса в низкой вибрации, поднимающейся тяжёлой волной снизу по каменным стенам замка. Это говорят скалы. Голос древних чудовищ, голос верных слуг, голос спящих доселе громадин… Ричарду до ледянеющих пальцев жутко. Жутко от того, что однажды голоса озвучат просьбу более… точно. — Убей их, господин, умертви их, — самый старый на слух голос шепчет прямо за спиной, отзвук его слов скользит по взмокшей шее, забирается в волосы, стискивает виски железным обручем. Дик не решается обернуться, сжимая в побелевших руках эсперу. Холодный воздух сквозит по босым ступням, а скрежещущий молящий тон не оставляет юношу в покое. — Освободи своих сестёр, освободи их, подари им вечный покой, сделай же это, сделай… Волны — к волнам, ветер — к ветру, молнии — к молниям… А скалы — к скалам. Отдай их нам, отдай! Ричард вздрагивает. И выпускает из побелевших пальцев тонкую цепочку. Эспера с тихим звоном падает на каменный пол и теряется в густом мраке между выщербленных камней. На грани слышимости Дикону чудится дребезжащий, словно дождь из осколков стекла, смех. — Вот так, господин, вот так… А после молочная пелена ложится на помутневшие очи сухим пленом. Воздух уплотняется, распирает изнутри грудную клетку на каждом вдохе, босые ноги в пыли и каменном крошеве, пальцы мелко подрагивают, а на губах застывает иней. Ричард не нуждается в свечах, ледяным воском застывших в подсвечниках, чтобы идти в кромешной темноте гулких и сырых коридоров. Его ведут скалы. Мелко дрожат стены и пол, вибрация отражается от каменных сводов, словно летит вперёд вестовой. Люди не слышат ничего, люди спят в своих постелях и ничего не боятся. Ведь бояться нечего, просто всё верно, всё правильно. Волны — к волнам. Капли воды тонкими ручейками стекают по стенам, стремясь к сухой земле, брызги крови пачкают багрянцем белую рубаху, индевеют ассиметричные узоры на щеках ведомого скалами. Ветер — к ветру. Душное марево отступает под резкими порывами ледяного ветра, в печных трубах что-то смеётся и завывает, где-то выбивает стёкла неумолимой стихией. Птицы ловят крыльями разбушевавшийся ветер и пронзительно кричат, чёрной стаей кружась над крышей. Молнии — к молниям. Ярчайшие вспышки разрезают небо на лоскутки, в воздухе трещит от напряжения, алые и золотые полосы окрашивают черноту ночи сочными и страшными красками, а в отголосках грома слышится конское ржание и бешеный перестук копыт. Скалы — к… Ричард накрывает ручку двери непослушными пальцами и поворачивает по часовой стрелке. Потом толкает от себя. Протяжный скрип несмазанных петель никого не разбудит, слишком крепок сон Дейдре и Эдит. Скользнув взглядом по спокойным личикам сестёр, Дик на мгновение изумляется, как они не проснулись от гула голосов. Таких громких, жадных, нетерпеливых. — Забери их… — Отдай их нам… — Отдай же, отдай их, отдай их всех… Руки будто сами тянутся к подушке одной из сестёр, сброшенной во сне на пол. У него так мало времени, пока не проснётся вторая. Скалы шепчут, молят, подначивают, смеются втихомолку. Дикон дёргается назад и пальцы чуть не разжимаются, когда скрипящий смех перекрывает всё. Как жаль, что из водоворота горчащего безумия уже нет пути назад. Ричард накрывает подушкой лицо Эдит и крепко прижимает ладонями. Перед глазами всё плывёт, на плечи давит вся мощь земной тверди, руки каменеют, отбирая дыхания и кажется, что с каждой минутой давящий на уши шум и звон будто утихают. Скалы забрали первую. Ричард судорожно, неглубоко вздыхает, не в силах вдохнуть больше, иней на губах надламывается и алеет, лихорадочная дрожь кажется уже почти привычной. В полубессознательном состоянии он отдаёт скалам и вторую. Отдаёт скалам… Они забрали у него даже право на верные слова. В комнате Айрис послышался шум, растревоженная недобрым предчувствием девушка проснулась и скрипнула кровать под ней. Юноша рванулся к дверному проёму, влетая в косяк плечом, не чувствуя растекающейся от удара боли. Каменный пол дрожал под ногами от нервного нетерпения. Скалам хотелось забрать всех, и двое — это слишком мало. А если скалы чего-то хотят, они это получат. Много ли нужно времени, чтобы в Надоре перестало биться ещё одно сердце, а сквозь неровные стыки каменных плит пола потекла горячая кровь? Вошедший в девичью грудь отцовский нож был лёгок и верен, побежало алое вниз по белоснежной рубахе, быстро липнущей к холодеющему телу, липко смочило ладони, каменный пол под босыми стопами, жадно впитывающий каждую каплю. Но вопреки ожиданиям тяжёлый гул голос и не думал затихать, лишь усиливаясь и наперебой крича в голове своего «хозяина». Они уже отринули прочь лесть и просьбы, тихие увещевания. Скалы требовали. Требовали страшного, хотя, казалось, куда уж страшней… Голоса гнали юношу наверх, в давно закрытую, но по злой шутке судьбы находящуюся выше всех комнату. В кабинет его отца. Обычно матушка закрывала двери на ключ, но что скалам замки и решётки, что им запоры, засовы, глупые попытки не пропустить и не дать завершить начатое… Уже после, когда наконец Ричард ворвался в кабинет, на самой высокой ноте голоса вдруг замолкли. Вокруг настала звенящая тишина, будто ничего и не произошло. Тихо скрипнула рама разбитого вдребезги окна, качнувшись на петлях. Сознание Ричарда стало хрустально ясным и чистым, невероятное спокойствие завладело его сердцем. В пару шагов пересекая комнату, он лишь на миг задумался о том, что следует сделать. Створка окна неприятно скользила в липких от крови руках, подоконник был слишком узок, чтобы нормально можно было на нём стоять. Но, право слово, это были такие мелочи, когда мир под ногами казался таким необъятным. — Иди к нам, Надорэа. Иди к нам. Иди.