Скалы — к скалам

— Отдай их нам, отдай их всех… — тихий шёпот вкрадывается в сознание после того, как на мир опускается тяжёлая и душная летняя ночь. Дикон морщится и лишь сильнее закрывает уши ладонями, только чтобы не слышать перебивающих друг друга голосов, только бы не вслушиваться в их шипящие увещевания. — Отдай их, отпусти их, — бесконечная мольба на разные голоса застилает сознание вязкой и тяжкой пеленой, забирает потихоньку волю к сопротивлению и давит на грудь тяжестью каменных плит, словно Ричард заживо похоронён в фамильном склепе. Он впивается ногтями в кожу, раздирая её в кровь. Алые брызги застывают на ледяном полу и голоса на минуту становятся тише. Боль отрезвляет. Жалко, что лишь на время. — В твоём роду так много женщин, так много… Отдай их всех, отдай своих сестёр, мальчик… Хозяин… Господин… Господин, отдай их… Отпусти их к нам. Тут тихо, тут стыло, тут камни и ничего кроме камней… Пусти, господин, пусти их. Гул голосов в голове вновь нарастает, и с каждой ночью всё сильнее, всё отчаянней молят голоса в воспалённом сознании. Они пока не решаются говорить прямо, они не позволяют себе шептать днём. Но стоит чёрной пелене закрыть небо, как чужеродные звуки вкрадываются в спящий холодный и дикий замок. Это говорят скалы. Голос древних чудовищ, голос верных слуг, голос спящих доселе громадин… Ричарду страшно. Страшно от того, что однажды голоса озвучат просьбу более… точно. — Убей их, господин, умертви их, — самый старый на слух голос шепчет прямо за спиной. Дик не решается обернуться, сжимая в побелевших руках эсперу. Холодный воздух сквозит по босым ступням, а скрежещущий молящий тон не оставляет юношу в покое. — Освободи своих сестёр, освободи их, подари им вечный покой, сделай же это, сделай… Волны — к волнам, ветер — к ветру, молнии — к молниям… А скалы — к скалам. Отдай их нам, отдай! Ричард вздрагивает. И выпускает из побелевших пальцев тонкую цепочку. Эспера с тихим звоном падает на каменный пол. На грани слышимости Дикону чудится дребезжащий, словно дождь из осколков стекла, смех. — Вот так, господин, вот так… А после глаза застилает туманная пелена. Воздух уплотняется, распирает изнутри грудную клетку на каждом вдохе, босые ноги в пыли и каменном крошеве, пальцы мелко подрагивают, а на губах застывает иней. Ричарду не требуются свечи, чтобы идти в кромешной темноте гулких и сырых коридоров. Его ведут скалы. Мелко дрожат стены и пол, вибрация отражается от каменных сводов, словно летит вперёд вестовой. Люди не слышат ничего, люди спят в своих постелях и ничего не боятся. Ведь бояться нечего, просто всё верно, всё правильно. Волны — к волнам. Капли воды тонкими ручейками стекают по стенам, стремясь к сухой земле, брызги крови пачкают багрянцем белую рубаху, индевеют ассиметричные узоры на щеках ведомого скалами. Ветер — к ветру. Душное марево отступает под резкими порывами ледяного ветра, в печных трубах что-то смеётся и завывает, где-то выбивает стёкла неумолимой стихией. Птицы ловят крыльями разбушевавшийся ветер и пронзительно кричат, чёрной стаей кружась над крышей. Молнии — к молниям. Ярчайшие вспышки разрезают небо на лоскутки, в воздухе трещит от напряжения, алые и золотые полосы окрашивают черноту ночи сочными и страшными красками, а в отголосках грома слышится конское ржание и топот копыт. Скалы — к… Ричард накрывает ручку двери непослушными пальцами и поворачивает по часовой стрелке. Потом толкает от себя. Протяжный скрип несмазанных петель никого не разбудит, слишком крепок сон Дейдре и Эдит. Скользнув взглядом по спокойным личикам сестёр, Дик на минуту изумляется, как они не проснулись от гула голосов. — Забери их… — Отдай их нам… — Отдай же, отдай их, отдай их всех… Руки будто сами тянутся к подушке одной из сестёр, сброшенной во сне на пол. У него есть шесть минут, пока не проснётся вторая. Скалы шепчут, молят, подначивают, смеются втихомолку. Дикон дёргается назад и пальцы чуть не разжимаются, когда скрипящий смех перекрывает всё. Как жаль, что из водоворота горчащего безумия уже нет пути назад. Ричард накрывает подушкой лицо Эдит и крепко прижимает ладонями. Перед глазами всё плывёт, а ровно через пять минут давящий на уши шум и звон будто утихают. Скалы забрали первую. Дик коротко вздыхает, иней на губах трескается и его начинает лихорадить. В полубессознательном состоянии он отдаёт скалам и вторую. Отдаёт скалам… Они забрали у него даже право на верные слова. В комнате Айрис послышался шум, девушка отчего-то проснулась и скрипнула кровать под ней. Юноша рванулся к дверному проёму, чудом не врезавшись ни во что, каменный пол дрожал под ногами от нервного нетерпения. Скалам хотелось забрать всех, и двое — это слишком мало. А если скалы чего-то хотят, они это получат. Менее чем через десять минут в Надоре перестало биться ещё одно сердце, а сквозь неровные стыки каменных плит пола текла горячая кровь. Но вопреки ожиданиям тяжёлый гул голос и не думал затихать, лишь усиливаясь и наперебой крича в голове своего «хозяина». Они уже откинули прочь лесть и просьбы, тихие увещевания. Скалы требовали. Требовали страшного, хотя, казалось, куда уж страшней… Голоса гнали юношу наверх, в давно закрытую, но по злой шутке судьбы находящуюся выше всех комнату. В кабинет его отца. Обычно матушка закрывала двери на ключ, но что скалам замки и решётки, что им запоры, засовы, глупые попытки не пропустить и не дать завершить начатое… Уже после, когда наконец Дикон ворвался в кабинет, на самой высокой ноте голоса вдруг замолкли. Вокруг настала звенящая тишина, будто ничего и не произошло. Тихо скрипнула рама разбитого вдребезги окна, качнувшись на петлях. Сознание Ричарда стало хрустально ясным и чистым, невероятное спокойствие завладело его сердцем. В пару шагов пересекая комнату, он лишь на миг задумался о том, что следует сделать. Створка окна неприятно скользила в липких от крови руках, подоконник был слишком узок, чтобы нормально можно было на нём стоять. Но, право слово, это были такие мелочи, когда мир под ногами казался таким необъятным. — Иди к нам, Надорэа. Иди к нам. Иди.