Вкус дождя

Посвящаю тебе, мой прекрасный ненавистник.

***

Я буду помнить эти холодные руки, эти мятные губы, эти зеленые глаза, несмотря ни на что. Ни на смену погоды, ни на смену настроения. То, как он улыбался, лишь мельком встретившись со мной взглядом, будоражил покой моих лохматых пушистых волос… Кричал на меня, обвинял и себя не знал от гнева. Целовал и медленно проводил по позвоночнику, когда схватывал мое тело к себе во владение. Приговаривал: «нормально?», «как?» и «не понимаю» каждую минуту, кладя две руки прямиком на макушку головы, мотал головой и смотрел на меня с таким отвращением, с каким на меня бешеная собака не смотрела. Эта слишком разная, странная, прекрасная, ужасающая незабываемость записалась по своей прихоти на отдельную пленку и отложилась в самый широкий отдел ящика моей памяти, как бы я не хотела это искоренить оттуда насовсем. Будет солнце – я буду купаться под солнечным дождем, заверну теплые, ласкающие лицо лучики в милую подарочную упаковку с елочками и отдам почтальону, который будет на короткое время целым властелином огромного куска моей души. Этот почтальон занесёт подарочек прямиком к нему в руки, а он, не обратив и малейшего внимания на великолепную прорисовку углов елочек моими неумелыми руками, фыркнет, а потом улыбнется своей ужасной злорадной улыбкой. Глаза засияют от радости моего угнетения, а пальцы напрягутся так, что сомнут всю упаковку вместе с хрупкими лучиками. Он замахнётся, кинет на пол и совсем разобьёт хоть какую-то мою причину жить, и для профилактики вмажет ногой по ней прямо в середку, прямо в то место, где лежали полумертвые солнышки радости. Вот и всё. Спасибо. Ты разрушил мою жизнь, лишь согнув хрупкую бумагу и мои устойчивые, настырные, ужасные воспоминания. Действительно, спасибо тебе большое! Ты показал мне, что моя жизнь и моя тварская душа – всего лишь какой-то кусок алюминиевой фольги, хрупкой бумаги, всё время помогающей во всех делах, а в самой неподходящий момент сильно режущих руки и заставляющих орать и кататься по полу от боли. Спасибо, ты открыл глаза своими страданиями и своей просто идеальной местью. А, впрочем… Что же у тебя проходит неидеально, скажи мне? Правильно. Ты, как подонок, танцуешь с ведром Намекая глазами мне в сторону мусорки. Я прихожу к той лавке, где тряслась от холода и ждала хоть какого-то намека на веселье от тебя, которое вскоре и получила. Прихожу специально во время ливня, когда ни души не встретишь на улице, когда сможешь снова повторить великолепный танец дождя и почувствовать чужие призрачные, несуществующие ладони на талии. А затем, для безопасности оглянувшись, осесть на землю, вскинув голову, наслаждаться обильными каплями, ласкающими лицо, ловить их языком и пробовать на вкус эти простые, но такие необычные капли, несущие на себе нереальное бремя… обнажить зубы и засмеяться, как я не смеялась от самой смешной шутки, пытаться ощупать перед своим лицом родное, протирать пальцами глаза и беспомощно хлопать ими, но снова смеяться в припадке... и натурально зарыдать. Даже не заплакать – зарыдать: со всем чувством, мучениями и ненавистью, медленными каплями стекающими глубоко в сердце и разрушающими рассудок, путающими его до жути всё время, которое прошло после того знаменательного дождевого дня. Рыдать, орать, рвать рубашку за рубашкой днём за днём в приступе сумасшествия. Не зря говорят, что добрые и весёлые люди на самом деле большущие безумцы-суицидники, которые хотят от жизни лишь наркоманского наслаждения. Здесь и сейчас, замри, Останови часы, вздохни. Надев очередную рубашку, зашитую миллион раз в тех местах, где я её беспощадно рвала во время собственного ритуала радостного плача, я направилась к тому самому святому месту, которое буду боготворить, несмотря на то, сколько уже страданий оно мне причинило. Эта зависимость съедала меня шаг за шагом, и шаг за шагом я чувствовала ещё большее наслаждение, отчего улыбалась и усмехалась по пути, отчего на меня косились немногие люди. Было всё равно. Было неважно. Было нестрашно. Наконец, окончательно не разбираясь куда и какой ногой ступать, я-таки добралась до места почти за час, хоть и всегда доходила до него за 20 минут бодреньким быстрым шагом. Понимая, что сейчас будет что-то, и душа мне жирнейшим образом намекала на это так называемое что-то, я остановилась перед самыми ступеньками, ведущими к вечно чисто-белой и сухой лавочке, на которой… кто-то сидел. Высокий. В размашистой позе. Положив голову на чьё-то женское плечо и играясь с волосами. Смотря на них, будто мне это вообще можно, будто это не запрещено правилами приличия: жрать кого-то взглядом, закусывая второй персоной, я простояла так секунд пятнадцать, пока не поднялась причина моего наркоманского бреда и что-то шепнула на ушко миловидной девушке. Она засмеялась над его словами и кинула взгляд на меня, такой, будто я пустое место в её мире. Ко мне медленно спускался мой дождевой мальчик. Он встаёт прямо передо мной и издевается. Взглядом проедает, жжёт и играется бровями, заставляя меня отводить взгляд и закрывать глаза, чувствовать в них слёзы и тихо всхлипывать. - Не напоминай! – не удержалась я и начала кричать, подражая взгляду, только добавляя в него массу зла и угрозы. Он лишь легко улыбнулся и наклонил голову, ожидая чего-то большего. Я разозлилась ещё больше. – Что ты творишь? – и заплакала так же, как всегда, когда никого нет, оседая на колени и со скорбью схватив всеми своими малыми силами ткань некрепкой, уже готовой снова рваться, рубашки. Вокруг очей нарисовал круги чёрные, А над ними - белые полосы, - Буду, - отрезал и достал кухонный нож из кармана. Зачем он носил его с собой, я до сих пор не выяснила, да и мне не хотелось знать мотивов этого очень глупого и необычного поступка. Поиграл им, покрутил в руках и резко, но в то же время и будто бы играя, занес его перед моим животом, чтобы распорот его. Но остановился прямо тогда, когда лезвие коснулось кожи. Я почувствовала, что рубашка рвётся от чужих рук, а не от моих собственных, а кровь потихоньку высвобождается из собственного плена. Он поднял на меня глаза и начал посмеиваться, прикрыв второй рукой покусанные губы, смотря на то, как моё лицо застыло в неведомом страхе. Ему было весело. Он наслаждался моей болью. Оглядывался на девушку, которая уже саму себя не знала от приподнятого настроения. Она смеялась в голос, когда по моим щекам стекали слёзы от этого душераздирающего смеха. А телу… А телу было хорошо. Было приятно. - Скажи, тебе страшно? – он начал крутить нож, всё больше вдавливая мне в живот. Теперь, на смену приятным чувствам пришла натуральная животная боль, от которой тело дернулось не на шутку, словно от резкого удара тока. Он глядел на нож с любовью, с такой, какой на меня даже не смотрел. Напевал неведомую детскую песню, про «мою милую леди». Присвистывал, кашлял и улыбался мне своей естественной улыбкой. – Это же весело. Особенно когда в тебя медленно внедряют острое лезвие ножа, когда ты пытаешься не закричать во всё горло, чтобы не взбудоражить тут всех своим истошным криком, когда даже смерть не страшна, да наоборот, хочется поскорее умереть, лишь бы не чувствовать ничего, навалившегося одним огромным снежным комом. - Ты счастлива? – продолжал он, наклоняя голову, подделывая милую ребячью рожицу. – Ты счастлива, что умрёшь рядом со мной? – начинал всё больше и больше улыбаться, как пациент психбольницы для особенных случаев, окончательно довёл улыбку до ушей и начинал конкретно сходить с ума. Помутневшим взглядом, тем самым предсмертным взглядом, я заметила, что девушка притихла и медленно надевала собственный рюкзак. Что-то пошло не по сценарию. Добавив драматизма, я добавила: - А знаешь… Да… - и нож полностью вонзился в тело. – Я об этом и мечтала, - и попыталась сделать тот же пристальный, невероятный взгляд, каким взглядом он одаривал меня ни раз во время нашего оживлённого общения. Которого больше не будет уже никогда. Лишь на небесах. Окончательно осев на землю, я схватилась за живот, из которого торчала рукоятка того огромного ножа и подняла голову. На лицо упали первые капли дождя. Я увидела черное небо, покрытое покрывалом из тёмных туч. Ну не зря же... В день моей смерти идёт дождь. Что может быть прекраснее и идеальнее? Я лежала, и боль начинала медленно стекать красной, вязкой жидкостью на асфальт, а дождь поспешно пытался смыть эту грешность, но совсем неудачно и безуспешно. Я улыбнулась тому, как дождь ещё больше лил, ещё больше плакал и дивился невероятно-трагичной картине. Чья-то бледная и худая рука начала медленно вынимать нож из живота. Было совершенно всё равно, боль перестала тревожить моё отключившиеся сознание. Передо мной оказались те зеленые глаза, скрытые за каштановыми мокрыми волосами. Послышался громкий визг, и вмиг лавка опустела. Спасибо, больше не будет тут никаких лишних глаз, как и когда. Я. И. Он. - Вот и славно… - протянул он и с поддельной издевательской скорбью взглянул на меня, - Но придётся мне сделать тебе ещё хуже. И вонзил нож в собственный живот, туда же, куда и мне. Тихо упал. Более тёмная кровь смешалась с моей, светлой. Каштановые волосы окончательно взъерошились, намокли, но под ними наблюдался всё тот же блеск зелёных глаз. Лежа на животе и всё так же насвистывая «милую леди», он отправился на землю обетованную первым, окончательно замолчав и тихонько закрыв глаза, распустив кулаки и оставив кровь медленно стекать на свободу. Даже в минуты своего бессилия он прекрасен. Я улыбнулась так, как никогда не улыбалась в этой жизни. И заснула долгим сном. Что же говорят глаза твои верные, И каштановые твои волосы?