Туман

Он сидит за соседним столом — можно дотянуться рукой. Ужасно смешная иллюзия… Иногда я слышу запах его парфюма, приятный, чуть резковатый, как будто созданный лично для него. Я стесняюсь спросить название, ведь это не совсем мужской вопрос, верно? Хотя любого другого я бы спросил не задумываясь. Бывает, от него разит перегаром, и почему-то это заводит гораздо больше парфюма. Я так и вижу, как он лежит в отключке — пьяный в дым, уязвимый… Одна из моих извращенно-сладких фантазий о нем. Он пришел к нам недавно, но многих успел настроить против себя. Слишком уж умен и независим, а ум и независимость трудно перевариваются людьми. Короче, приняли его в штыки. Даже я — поначалу. Потом до меня начало доходить, что не все так просто, что почти для всех он — добыча. Есть такие люди, которые никого не оставляют равнодушными. Зависть, презрение, ненависть, очарование, влюбленность, злость — что угодно, только не равнодушие. Его хотят заполучить любыми путями: подкалывая, выставляя в невыгодном свете, ставя в дурацкое положение… Одним словом, перетягивают на себя, чтобы завладеть его ледяным вниманием. Есть и те, кто мечтает его уничтожить. С какой-то маниакальной жаждой, растрачивая и без того небогатые запасы души. Как будто это способно решить их проблемы и сделать менее бесполезными… С ним не работает ни то ни другое. С ним ничего не работает. Ему плевать. Едва ли он вообще замечает все эти уловки. Но возможно, и замечает. Как я уже говорил, он умный. Нет, не так. Он — умный. В чем отличие, спросите вы? Очень просто. Когда в поток казалось бы действительно умных речей он вставляет одно только слово, все вдруг замолкают и настораживаются — ушки на макушке, — потому что каждое его слово имеет вес. И сразу становится ясно, что все, сказанное до этого, было всего лишь пустым перемалыванием букв. У него есть цель, и ей он служит. Не цель в жизни, как мы привыкли, — чертов самообман, приближающий нас к концу. Получить хорошую должность, заработать много денег, построить карьеру, родить детей, поставить их на ноги, а потом благополучно сдохнуть, потому что все достижения налицо — все твои грамоты и призы. Его цель иная — на каждый конкретный день, и, как мне кажется, именно это делает его таким независимым. И особенным. Каждый день он воюет со злом — спокойно и вместе с тем яростно. Спокойствие у него на лице, ярость — внутри, но не глубоко, а где-то поблизости, он не прячет ее, просто не выставляет напоказ. Спокойствие и ярость в нем — то, от чего можно сойти с ума. Приходится группироваться и стискивать челюсти. Я не хочу, чтобы кто-то увидел, как я на него запал. И уж тем более — чтобы это увидел он. Он высокий, худой, но не создает впечатление хлюпика — напротив, в его руках какая-то бешеная угроза. В крутых венах, бегущих вверх по предплечьям, в широких запястьях и длинных пальцах. Я бы не хотел, чтобы эти ладони сомкнулись на моей шее в тот миг, когда его ярость перейдет дорогу его спокойствию. Но я бы не отказался почувствовать их силу… к примеру, на своем члене. Черт, не надо этом… Совсем ни к чему! Мне посчастливилось побывать с ним в переделках. Ох, и еще в каких! Неповторимое чувство. Это даже не полная взаимосвязь в минуту опасности — шаг в шаг, дыхание в дыхание; это какая-то сцепка, когда ты точно знаешь, что он скорее умрет, чем сделает хотя бы полшага в сторону, оставив без прикрытия твою спину. О собственной спине он как правило никогда не думает… Он не молод, но и не стар — чуть больше сорока, я думаю. Мужчина с историей, а если мужчина так много молчит, так редко смотрит кому-то в лицо и так наплевательски относится к собственному прикрытию, то история наверняка трагическая. Никто не знает о нем ничего — кроме того, что он один на земле. Однажды я не выдержал и спросил: — У тебя кто-нибудь есть? Он медленно поднял голову и взглянул на меня — тоже медленно и внимательно, прощупывая каждый атом моего лица. — В смысле? — Ну… — Я замялся, а потом понес херню: — Например, у меня есть жена, дети, а… — Например? — переспросил он. А потом сказал: — Отъебись. — Беззлобно. Достал сигарету и закурил, не сводя с меня глаз. Я понял, что он обо всем уже знает, и покрылся потом с головы до ног. Момент моего абсолютного ужаса. — Иногда я дрочу, если ты об этом. — Он улыбнулся. — Когда не лень. На этим все и закончилось. Наш разговор, я имею в виду. Вообще, если разобраться, это нормально, когда кто-то становится тебе интересен. В мире достаточно много людей, заслуживающих нашего внимания. Но с другой стороны, ненормально, если ты хотя бы раз представлял, как этот кто-то — в том случае, если он мужчина — до боли сжимает твои гениталии, и ты воешь в полном безумии и счастье… У меня двое детей, я их люблю. У меня жена, которой я изменяю чуть ли не с каждой юбкой, но тоже люблю. Полный оборонительный комплект на случай внезапного помутнения рассудка. Что тогда он делает в моих мыслях — так настойчиво и с такой изнуряющей мукой? …Он может прийти в несвежей рубашке, со следами бессонной и явно пьяной ночи на лице. В такие дни он выглядит поверженным жизнью, и я умираю от желания быть с ним. А завтра он будет наглажен, как замминистра, и идеально выбрит. Но и в том и в другом случае он одинаково безразличен к себе, и в целом ты никогда не знаешь, что он сделает в следующую минуту: начнет молиться или палить во все что ни попадя. Может быть, он смертельно болен, думаю я, и не могу даже дышать, представляя, что, возможно, это так и есть. Когда он проходит мимо, ближе, чем я могу выдержать, внутри меня все дрожит. Я хочу орать, хочу избить его до полусмерти, чтобы мои кулаки месили это бесстрастное тело, чтобы он заплакал, попросил меня о чем-нибудь или хотя бы посмотрел в мою сторону… У меня прекрасная жена, у меня двое прекрасных детей, я перетрахал полгорода, я должен помнить об этом всегда, всегда, всегда. Но помню только о нем. Такое бывает? Он вошел, я его увидел и — все? Серьезно? Хотите сказать, что вот так оно и бывает?! Не то чтобы все мои мысли о том, как было бы круто оказаться с ним один на один, и никаких обязательств, и желательно абсолютно пустая планета — хотя бы на полчаса. Вовсе нет. То, едва не вырубившее меня желание почувствовать его руку у себя внизу не стало идеей фикс. Я не трахаю его мысленно во всевозможных позах. В конце концов, я не гомик. Но дело в том, что этот человек — он мой. Вот так просто — мой. И так просто вся моя жизнь вдруг стала сплошной ошибкой, и я ненавижу себя за такие мысли, я убил бы себя за такие мысли, за каждую такую мысль, потому что мои дети, моя жена и все те чертовы бабы, с которых я стягивал трусы, — они же не виноваты. Они не виноваты, что я не могу избавиться от виденья, где мы с ним сидим рядом, и я обнимаю его за плечи, и держу, не давая отклониться от своей святой цели или, не дай бог, упасть. Я рожден, чтобы держать его, но не могу даже взглянуть лишний раз — как он затягивается сигаретой, как закатывает рукава рубашки, как пьет из бутылки воду, мучаясь похмельной жаждой. Наверное, есть вещи, от которых медленно умираешь. Не болезни, не пули, не катастрофы. Общая невозможность жить без кого-то, ради кого ты рожден. Он идет мимо меня своей слегка ленивой походкой. Он никуда не спешит. Он молчит. Он на ходу подхватывает карандаш, скатившийся с чужого стола, и аккуратно кладет на место. Он существует со всей возможной гармонией. А я? ...Сегодня он подошел ко мне сам — так неожиданно, что я даже не успел смутиться и взмокнуть как мышь. — Я мешаю тебе жить, — сказал он тихо. Предполагается, что я должен был что-то ответить. Открыть свой рот и выпустить наружу хотя бы один звук. Но я мог только таращиться на него в панике и ждать, что он скажет дальше. Дальше было: — Это зашло слишком далеко. Думаю, мне следует уехать. Я уеду. И я даже плечами не пожал — мол, мне-то какое дело, я вообще не понимаю, о чем ты, приятель. Мне показалось нечестным отмазываться от такой очевидной вещи, как моя сумасшедшая любовь к нему. Я молчал и молчал. Группировался. Стискивал челюсти. Сражался с самим собой не на жизнь, а на смерть. И с тем ужасом, который вгрызался в мои внутренности при мысли, что он и правда может уехать... Он отошел. И вскоре уехал. Я до мельчайших подробностей помню его лицо. Морщины и намечающиеся мешки под глазами. Горестные борозды на щеках, когда-то бывшие веселыми ямочками. Всю его одинокую фигуру, которую я так и не смог удержать. Я продолжаю любить жену и детей, я даже успел задрать еще несколько юбок, и, господи, как мне хотелось рыдать от страшной потери — всякий раз. Всякий раз… А он, наверное, продолжает бороться со злом. Яростно и спокойно — как только он и умеет. Давно это было, а я так и не понял: пощадил он меня тогда или прикончил. Не думаю, что он меня вспоминает. Да и зачем?