Туман

Примечание. Эта глава начата давно, еще по осени. Погода стояла ноябрьская, мрачная. На остановке (ох уж эти остановки!) я увидела двух мужчин, по виду явно бомжей. Один очень колоритный: огромный дядька с косматой бородой, в каких-то немыслимых сапожищах, грязный как черт. Другой тощенький, неприметный, но тоже грязный. Возраст и того и другого не определялся, но не старики, это точно. Они курили одну на двоих сигарету, смеялись (дядька громко ржал) и выглядели абсолютно довольными жизнью. И я решила написать «рассказ» — слегка утопический )) Когда-то у меня было другое имя. Я хорошо его помню. Оно было красивым. Мама любила красивые имена и даже котят, которых то и дело рожала наша кошка, называла благозвучно и гордо. Мое имя тоже было благозвучным и гордым — королевским. Но я по нему не тоскую. Оно давно потеряло свой смысл и предназначение. Просто слово, набор закорючек из алфавита. А я — просто человек, потерянный на земле. Мы оба с ним потерялись. Ну и ладно. Теперь я зовусь самым обычным именем, я сам его выбрал, без оглядки на царственность, оно подходит к моему изменившемуся лицу, к густой бороде и плохо стриженым волосам, к рукам, которые забыли роскошь перчаток из натуральной кожи, к ногам, которые за последние семь лет куда только меня не носили. Но я не бомж, если вдруг кто-то подумал. Место жительства у меня имеется и вполне даже определенное. Вот уже пять с половиной… нет, стоп, вроде не пять… или… неужели пять? Да, точно, пять, я не мог ошибиться. Вот уже пять с половиной лет Бабка сдает мне хибару своей покойной сестры. Они с Бабкой близняшки, и мне до ужаса жалко, что не довелось на это взглянуть. Две одинаковые старушки — думаю, это забавно. Хотя я допускаю, что время и пережитое оставили на их лицах штрихи и линии, сложившиеся в совершенно разный рисунок. Опять же характер… Вторая Бабкина половина, по всеобщему мнению, была злющая как сатана, а наша — ничего, бабка как бабка. Но тоже не сахар, конечно, с какой ноги встанет утром, то от нее и огребешь. В целом она у нас славная, и мне посчастливилось однажды с ней встретиться, потому что теперь у меня, как у той стрекозы, есть и стол, и дом, а раньше бывало и в подвалах обитал, и в сквериках на скамейке ночь коротал, но это только летом и ранней-ранней осенью, когда ночи еще сохраняют ласковое тепло. Давно это было и не хочется вспоминать, но лезет в голову время от времени, а мысль — не муха, не отмахнешься… Так вот, свою хибару она сдает не за деньги, откуда они у меня (да и что значит «сдает», Бабка и слов-то таких не знает, «живи, сынок» — вот и вся недолга), а за помощь: подлатать чего, дров наколоть, баньку истопить, сарай подправить, картошку по весне посадить, а по осени выкопать — мало ли в деревенском хозяйстве забот. Бабка, как любит она говорить, «уже не та», и для нее моя помощь почище всяких денег, она на меня не нарадуется, в баньку свою пускает, а сама в это время пышек настряпает, молока от своей строптивой козы не пожалеет, и довольная сидит — хоть каждый день топи. Не знаю, какая она была «та» и, откровенно говоря, даже не знаю, сколько ей лет, но в баньке Бабка попариться любит как молодуха, и от стопочки никогда не откажется — выпьет, да огурчиком соленым хрустнет, благо есть чем хрустеть, Бабка хоть и «не та», а большую половину зубов сохранить умудрилась. Огурчики, между прочим, я сам мариную, всему научился, в моем погребе чего только нет закусить, хоть сельский магазин открывай. И огород у меня любо-дорого поглядеть, ни травинки, ни соринки, и яблони плодоносят исправно, и смородина черная загляденье, крупная, что твоя вишня, и помидоры вырастают с кулак — тугие, розовые, мясистые. Но Бабку я тоже не забываю, и в ее огороде пошуровать успеваю, благо избушка ее прямо через забор, сестры, говорят, хоть и ссорились по сто раз на дню, а далеко друг от друга не отлучались. Одним словом, возделываю свой клочок земли. Никуда не денешься, жизнь заставит, не подыхать же с голоду в самом-то деле, да и нравится мне это, по правде сказать, — встать спозаранку и задницей кверху зарыться в траву. А зимой куда как хорошо картошечки отварить, огурчиков-помидорчиков в миску насыпать, а уж если сальца нарезать, да лучку поядреней, так и вообще живи не хочу. Я и Бабку подкармливаю, потому что она на засолку уж больно ленивая, кадушку капусты наквасит и уже устала, уже «не та». Но мне не жалко. Я только рад отблагодарить ее за приют, за этот неожиданный кров, за утешение. Мне правда здесь хорошо, я не вру. А чем плохо-то? Крыша над головой имеется, теплая печка имеется, деревьев в лесу тьма тьмущая, только руби да пили… Деревенька-то полупустая стоит, три с половиной бабки, два с половиной деда — вот и все население; от города далеко, никому и в голову не придет устроить здесь загородную виллу, и это хорошо, потому что, как говорится, меньше народу — больше кислороду. Летом речка с рыбой, грибы-ягоды разные, куры по улицам бродят… Живу. И уже забыл, кем был когда-то. Да и был ли. Мужик я еще молодой, сорок с маленьким хвостиком, здоровый как бык, силой бог не обидел, умом тоже, образование имею, только на что оно мне теперь. Жизнь моя однажды повернулась совсем в другую сторону, а почему — не спрашивайте, все равно не скажу. Жизнь — она такая: схватит за волосы, да мордой, мордой, в самую грязь, в самую тьму. Очухался, отплевался — глядь, а меня уже нет. И ничего нет из того, что было — ни квартиры, ни работы, ни денег, ни связей; если тебя мордой обо что только ни возили, какие могут быть связи, кому ты нужен со своей изгвазданной мордой? То-то же. Мир суров. Дружок мой любит так говорить. Полгода я жил как в багровом тумане, все пыжился, жилы рвал, пупок надрывал — старался вернуть себя самого. Обидно было до слез. Ведь я сам всего добивался, без всяких протекций (протекции у безотцовщины и мамы — учительницы начальных классов с мизерной зарплатой и гипертрофированным романтизмом? я вас умоляю), с семнадцати лет вкалывал, учился, стремился, с одной лишь мечтой — заработать денег, чтобы мама могла купить себе много нарядных платьев и кормить Вискасом своих величавых котят. Мама умерла, когда мне было двадцать четыре. И я вдруг попер вверх со скоростью света, как будто она отдала мне энергию жизни, не пригодившуюся ей самой. Представляете, как меня скручивало, когда одна беспощадная сука решила меня подмять? Я готов был грызть стены, чтобы снова подняться, но вокруг были одни обломки… Ну а потом я выдохся, что часто бывает, плюнул и оглянулся вокруг. Посмотрел внимательно — а что, можно и так прожить, главное, не упасть на самое дно. И живу теперь на земле, клюю что бог пошлет — свободный, как наши деревенские куры. Ну а теперь деликатная часть, как сказал бы тот успешный красавчик с королевским именем и наивной уверенностью, что он в безопасности, что застрахован от любого сюрприза Судьбы. Деликатная и интимная. Есть у меня дружок. Не из той жизни, а из этой, свободной. Плюгавый, никому не нужный отброс. В один из дней, три года назад, я подобрал его на пыльной дороге и подарил ему вторую жизнь. Ну, это он так говорит, он вообще пофилософствовать любит, особенно после третьей стопки, уж так его нести начинает — не заткнешь, пока сам не заткнется, пока не уснет, раскинув худые ноги-руки по нашей скрипучей кровати, и вся его философия не уснет вместе с ним… А по мне так подобрал и подобрал, не пропадать же человеку одному на всем белом свете. К тому же не будь Бабки с сестриной хибарой, хрен бы я чего ему подарил, сам бы загнулся где-нибудь в бомжатском подвале. О себе он ничего не рассказывает — не любит этого до смерти, даже бледнеет. Поначалу я все допытывался, и так и эдак выводил его на задушевный разговор, но он ни в какую. Зажмется, соберется в узел и только головой трясет — иди на хер, мол, и не трогай. Ну, нет так нет, мне не все ли равно, какая лихоманка забросила его на пыльную дорогу. Знаю только, что он детдомовский, ни папы, ни мамы, ни тетушки троюродной, а значит, — весь мой. Мой. Хороший он паренек, чистый изнутри, не загаженный. Как у него получилось таким остаться, не понимаю, но знаю, что на это нужна особая сила и особенный свет. Семьей я не обзавелся. Мужчина должен всем сердцем любить семью, а какое у меня было сердце тогда? Легкое. Свободы хотело, той самой, которой сейчас у меня хоть отбавляй. А уж когда мордой потыкали, вопрос отпал сам собой. Бабка да дружок — вот и вся моя семья. Но мне хватает, главное, есть для кого жить и по утрам просыпаться. Дружка я учу уму-разуму, чтобы не пил, не курил всякую дрянь, чтобы под забором не окочурился и к чему-то стремился, какие его годы, может быть, когда-нибудь у него все изменится в лучшую сторону (хотя все лучшее у него уже есть — так этот дурень говорит мне всегда, подчеркивая мою ценность и значимость, вот балбес-то). За Бабкой нашей ухаживаю, помогаю ей, слушаю ее небылицы, она большой мастак сочинять, какая она была раскрасавица, и какие принцы носили ее на руках. Ага, в нашей деревеньке принцев было, конечно, за каждым кустом по пять штук, и все наготове, в коронах и бриллиантах, ждали, чтобы Бабку нашу на руки подхватить. Но она заливает, я ее слушаю, дружок мой рядом сидит — в книжку уткнулся, и всем хорошо. И даже это самое, интимное… Да что уж скрывать-то, живые люди, потребности тоже имеем. В общем, мы с дружком балуемся помаленьку. Не так чтобы от всей дури, каждый божий день до изнеможения, но после баньки, после стопочки можем друг дружку порадовать. Почему нет? Я его облегчу рукой, он меня — что ж такого? Живые же люди… Правда, однажды он предложил сделать это по-настоящему, ну в смысле, чтобы я — его… Ох, как я тогда психанул! Чуть не прибил этого шибздика! Хотел врезать как следует, а потом подумал — чего доброго зашибу. Надавал подзатыльников, он и заткнулся. Но сначала, конечно, поныл: «Я как лучше хотел, ты меня спас, вторую жизнь подарил…» Короче, завел свою шарманку про благодарность. И что? Получается, я его спас и за это еще и в тощий зад должен его оприходовать? Хороша благодарность! Хотя говоря по правде, мне хочется — ну так, чтобы по-настоящему. Сильно хочется. Я уже и не помню, как это было, как я женщин любил да ласкал. Помню только, что кишки сводило от удовольствия. Чем черт не шутит, может и допечет когда, потому что если хорошенько подумать, не все ли равно, куда… ну, это самое… Я же еще не старый. А дружок мой — тот вообще сопливый совсем, думаю, лет двадцать пять ему или чуть больше, кто их, хлюпиков, разберет. И смотрит он на меня так, будто только я и существую под луной и под солнцем, все ждет от меня той самой любви. Так ведь я и люблю, почему не любить, привык я к нему, прикипел… сладкий он, если честно, кожа нежная, дышится возле него легко, и все нутро мое ноет — тоже сладко-сладко и горячо. Но пока я ни-ни, только дружеский кулак после баньки и стопочки. Бабка ничего такого о нас не думает, ей и в голову не придет. Ну живут два мужика вместе — да и бог с ними, ей-то какое дело. А то, что в сестрином доме только одна кровать, ну так на то печка имеется — с просторной лежанкой. Да, лежанка на нашей печи и в самом деле просторная, но спим мы с ним вместе — всегда… …Ох и метет сегодня, надо дровишек подкинуть, да чайник поставить. Что-то рано я сегодня поднялся, и чаек в такую метель — самое то. Домишко у нас ветхий совсем, как ни колдуй над ним, новым не станет — поддувает из всех щелей, топи да топи. Мы и топим, только к утру тепло все равно выветривается, так что мы с малым жмемся друг к другу со всей блядской силой, у него колом стоит, да и я, бывает, тычусь в него спросонья своим хозяйством. Ну и греемся, конечно, не без этого, так что жарко становится, никакой баньки не надо. Скорее бы весна. А там и лето. Весной у нас самая работа, за весну мы и деньжатами обзаводимся, и даже кое-какие обновки делаем, в секонд-хенде, конечно, брендовое б/у, но не на помойке же штаны себе добывать, хотя и такое со мной случалось, что уж греха таить… Весной из-под снега выплывает всякая дрянь, не любит народ себя утруждать, гадит на землю-матушку. Но нам с дружком от этого только выгода. Бутылки собираем в большом количестве, жестянки всякие, и сдаем куда надо — очищаем природу по мере сил. Ну и зарабатываем копеечку. К тому же вы не поверите, сколько людей нуждается в помощи. Сколько беспомощных, неприспособленных к жизни или просто одиноких как перст. Мы помогаем, чем можем, и много за это не просим, куда меньше, чем специально обученные люди, слесари, плотники, грузчики, которым за каждый чих — плати; мы не из жадных. Я у нас за прораба — предложить услуги, обговорить условия, посчитать затраты, — потому что внушаю доверие: возраст солидный, разговор культурный, не «в рванине»*, одет чисто и не воняю дерьмом. Малой мой, конечно, тоже ногти стрижет исправно, да и лицо у него как у ангела, но кто же будет договариваться с ним о деле — с таким неземным; поди, и молоток-то в руках не удержит. Но это он только с виду такой нежный и слабый, на самом деле вообще двужильный — я уже, бывало, выдохся, а он как огурчик. Молодой, выносливый, кровь играет. Смотрю на него и любуюсь. Всем этим подай-принеси-сделай мы занимаемся не только весной, зимой тоже работы хватает, даже постоянная клиентура имеется. Но не так чтобы часто. В холодных электричках не накатаешься, до города далеко, да и мороз иногда такой завернет, что носу из дому не высунешь. То ли дело весной. Весна — благодать, пролетает как миг, мы пашем в поте лица, создаем, так сказать, материальную базу, откладываем по рублику на черный день и на светлый. Ну а летом у нас другие заботы. Два огорода (бывает, и еще кому помогаем — отчего не помочь), грибы-рыбалка, ремонт (все пытаемся из своей усадьбы теремок состряпать), каждое утро косим траву для Бабкиной козы, она жрет как прорва, не напасешься, но за ограду ее не выгонишь, собак боится, дура рогатая. И отдохнуть тоже охота, пусть и не на морях-океанах, а поваляться на травке пузом кверху и поплавать в своей прохладной речушке мы тоже не прочь. Семь лет я живу так — по-другому, и чего только за это время не передумал. Времена-то бывали разные. Иной раз думал, что надо, надо было бороться, до самого конца, каким бы он ни был, что слишком быстро я сдался — лапки кверху. Вцепиться бы в ту жизнь зубами и хоть клок, да вырвать. Глядишь, потихоньку и поднялся бы на ноги. Иной раз приходила мысль, что лучше бы я вообще не родился. Тяжелая мысль. Грудь от нее еле дышала, и сердце падало в черную пропасть. Но сейчас мои мысли спокойны, как вода в старой бочке на огороде, — то мой философ ее наполняет из колодца, ведро за ведром, то дождик небесный, капля за каплей… Я примирился. Но примириться — не значит сдаться. Я живу как умею и, верите, нет, уже не хочу ничего другого. Когда рано утром я выхожу на крыльцо покурить и смотрю на безмятежный покой вокруг, на стелющийся по огороду туман, такой белоснежно-красивый, убегающий за калитку в даль и простор, на весь этот божий мир, пусть он и выглядит покосившимся и непрочным, старым, истратившим свои силы, но упрямым и стойким, никакая буря-гроза его не берет, я думаю, что у каждой свободы своя цена. У моей — такая, не самая непомерная, если честно. Иногда мне приходит мысль, что деревенька наша построена Богом как раз для меня. Ну откуда ей было взяться, такой крохотной, в десять дворов, здесь, среди этого раздолья полей и лесов, у этой жемчужной реки, небольшой, но невероятно изящной, с обилием рыбы и чистой, прозрачной воды, с буйными желтыми цветами по берегам, яркими как полуденное солнце. Да и попал я сюда непонятно. Заснул в электричке. Ехал куда глаза глядят, не заплатив за проезд, без единого гроша в кармане и без единой мысли в голове. Почти в агонии. Едва не рыдая от безысходности. Мне не хотелось умирать, мне хотелось жить, потому что… ну, может быть, еще будет что-то хорошее. Только я не знал, как себе помочь. Разбудил меня какой-то старик — благообразный, седовласый, но с молодыми смеющимися глазами. Он потряс меня за плечо, и я подскочил как ужаленный, задыхаясь от совершенно дикого ужаса. Он удивленно крякнул и сказал: «Ну, что спишь-то? Всю жизнь проспишь! Тебе выходить». И я вышел — на маленькой станции с названием «Мирная», обалдело озираясь по сторонам. Поискал глазами того старичка, но его и след простыл. Хотел спросить у кассирши, где я, но касса была закрыта. И я побрел через лес, зло думая, пусть меня волки сожрут. И набрел на эти десять дворов. Где и нашел свое странное счастье. Как не подумать о божьей руке? Но это я, конечно, загнул. Кому я нужен, чтобы ради меня стараться… Зачем я все это рассказываю? Я не знаю. Серьезно, не знаю. И уж конечно в моем рассказе не кроется что-то сакральное, да и я не философ из бочки. Захотелось, вот и рассказал. Просто так.