Хрустальное спасибо

Я разлепляю веки, переворачиваясь на бок. Кожу холодят простыни, волосы разметались по подушке змеями: они лезут нос, рот, застревают в ресницах. Мое томное и медленное утро всегда начинается так — с утренней прохлады и яркого солнечного света. Мое томное утро вот уже два месяца начинается с твоего поцелуя — аккуратного, спокойного, уверенного. Ты легко прикасаешься своими тонкими губами к моим и постепенно, не встретив препятствий, углубляешь поцелуй. Я позволяю себе закрыть глаза, откинуться на подушки и, чуть откатившись в центр кровати, приобнять тебя за плечи. Наши тела еще спят, мышцы не хотят слушаться, суставы не отошли от многочасового бездействия, поэтому мы движемся плавно и размеренно. Мы никуда не спешим, нам незачем спешить. Потом — завтрак. Я спокойно глотаю свою остывшую овсянку, пока ты заливаешь молоком сухой маггловский завтрак. Ты выглядишь довольным и сытым, словно мартовский кот. Мартовский кот, уплетающий шоколадные шарики Несквик. — Сегодня очень тепло, — я поднимаю голову от своей овсянки и смотрю на тебя. Ты молча поглощаешь шоколадные хлопья за обе щеки, игнорируя все вокруг. Я говорю с тобой по привычке, хотя знаю, что ты все равно не слышишь. Ты не слушаешь меня по утрам. Ты не слушаешь, не отвечаешь и не воспринимаешь окружающий мир до тех пор, пока не получишь свою порцию шоколадных хлопьев и не выпьешь две чашки двойного эспрессо. Это твой персональный утренний ритуал, и я не вижу смысла что-либо менять. Я привыкла к тридцати минутам абсолютной утренней тишины, она перестала меня раздражать. Спустя четверть часа мы уже идем в гардеробную. Тебе сегодня с утра нужно быть в министерстве, а я привычно просто следую за тобой. Я слишком многое стала делать по привычке, но это меня не удивляет. Иногда я думаю, как же все эти месяцы, что мы провели в твоем поместье до того, как я окончательно вернулась? Я все время думаю, чего это тебе стоило. ...вернул меня сюда. Приучил, приручил, заставил привыкнуть к себе. Заставил тебя полюбить. И я тебе благодарна. * * * — Гермиона, — чей-то голос звучит где-то рядом и нигде конкретно, — Гермиона, сосредоточьтесь. Открываю глаза, не понимая, что происходит. Яркий искусственный свет бьет по моим зрачкам, превращая их в точки, окончательно меня дезориентируя. Воздух сухой, чистый и пахнет травами. Так пахло в лазарете у мадам Помфри. Когда голос снова зовет меня по имени, глаза уже начинают привыкать к освещению, и у меня получается оглядеться. Оказывается, я нахожусь в очень светлом помещении, сплошь и рядом состоящем из окон и голых стен. Все белое, но теперь хотя бы имеет формы и очертания, имеет физическое проявление, пространственные характеристики, хоть какое-то подобие реальности — и от этого становится легче. — Гермиона? — человек в лимонном халате смотрит на меня, улыбаясь, а я не знаю, что и сказать. Открываю рот, хватаю воздух, закрываю рот (в данный момент я и правда похожа на эту мерзкую рыбу-ежа, Драко, признаю). — Гермиона, вы знаете, где вы? — Чис... чист.. — горло сухое и саднит, словно я много дней молчала. Человек, до боли напоминающий мне целителя, подает стакан воды, и я жадно выпиваю его до дна. — Лучше? — Угу. — Гермиона, вы знаете, где находитесь? — Место очень напоминает больницу святого Мунго, мистер... — читаю имя на бейджике, — мистер Кингсман. — Да, Гермиона, вы правы. Это больница Святого Мунго, — целитель почему-то очень радуется тому факту, что я смогла сопоставить дважды два и сделать выводы. — А вы знаете, какое сейчас число? — Подозреваю, что середина сентября. — Верно, четырнадцатое, если быть точным, — мистер Кингсман только в ладоши от счастья не хлопает. — А какой год? — Вы серьезно? — меня уже порядком раздражает его жизнерадостный вид. Такое ощущение, что я не в чистилище попала, а из мертвых возродилась. — Зачем вам это, у вас календаря, что ли, нет? — Есть, конечно, — его, похоже, моя грубость совершенно не задела. — Но мне нужно, чтобы вы сами сказали мне, какой сейчас год. — Мерлин, если это какой-нибудь экзамен при входе в чистилище, то какой-то он странный. Я думала, что будут спрашивать о грехах или там недостойных мыслях, — я замолчала, потому что целитель странно на меня посмотрел. — Ну, когда я последний раз возвращалась, был две тысячи второй, если я не ошибаюсь. Непонимание, тенью скользнувшее по лицу целителя, меня смутило. Я не совсем понимала, что происходит, пока не перевела взгляд на прикроватную тумбочку. На ней стоял календарь с колдографиями пейзажей. Дата, обозначенная там, была явно неверной. * * * Тебе хватает того, что у тебя есть. Тебе хватает насмотреться на "мерзких бюрократов" на работе, утомиться от "бумажной мозгоебли" в кабинете, а потом, придя ко мне, сесть в моих ногах и уронить на них голову. Тебе хватает моего тихого "Драко" и нежных касаний волос. Ты счастлив тем, что я жива, и осознание этого заполняет меня до краев. Мне кажется, будто я состою сплошь из любви к тебе. Ты довольствуешься двенадцатью часами в сутках, которые мы проводим наедине. Тебя вполне устраивают эти тысяча сто восемь часов, что заполнены совместными трапезами, сексом и тихими разговорами. Тебя не смущает, что вот уже два месяца как я безвылазно сижу в Малфой-мэноре, скрытая ото всех, включая своих друзей. "Это слишком опасно", — говоришь мне ты. "Они накинутся на тебя с вопросами о том, как ты выжила", — говоришь мне ты. "Я не хочу, чтобы ты снова куда-то исчезла", — говоришь мне ты. Но я хочу. Я хочу выйти из этих холодных стен, что окружают меня ежесекундно. Я хочу пройтись не только по территории поместья, увидеть небо не только над Уилтширом, почувствовать запах не одних лишь луговых трав и скошенной травы. Мне необходимо обнять Гарри и поговорить с Роном. Потому что они мои друзья, потому что я их люблю, потому что я слишком долго находилась в изоляции и не знаю ничего из мира там, вне замка. Ты забрал меня из больницы сразу же, переведя пол отделения Мунго в поместье, и никому не позволял приближаться к моей комнате. Я всего месяц как на ногах, но уже чувствую, что слишком надолго выпала из жизни. За два месяца я не получила ни одного письма, почему? Скажи мне, Драко. Скажи мне, любимый, что обо мне говорят? Меня хоть кто-нибудь помнит? Я надеюсь, что да. * * * Иногда, когда мне становится совсем тоскливо, я иду к тебе в кабинет и сажусь в кресло у камина. Я наблюдаю за тем, как ты работаешь: как сосредоточенно вчитываешься в бумаги, как сомневаешься и что-то обдумываешь, откинувшись на спинку стула. Я смотрю, как ты, прикуривая трубку, ставишь размашистую подпись широким росчерком пера и переходишь к другому документу, привычным жестом убираешь выбившуюся прядь волос за ухо, склоняясь над очередным пергаментом. Яркий солнечный свет отражается в твоих волосах, и они словно горят ведьмовским огнем — стальные нити, платиновые стрелы, ледяные иглы, раскалывающие мою сетчатку. Твой свет — отраженный и холодный — ведет меня из темноты к тебе. В эти часы, что мы молча проводим каждый за своим делом, я чувствую себя лучше всего. Я чувствую себя практически полноценной. Даже сейчас, будучи недо-сквибом, способная лишь на слабенький Люмос и дохленькую Левиосу, я ощущаю свет, исходящий от тебя, заполняющий черные дыры в моем нутре. Возвращение магии стало для меня идеей фикс, так что пока ты работаешь, я читаю древние талмуды и ищу информацию везде, где только могу. Это немного отвлекает от вынужденного одиночества, пусть и ненадолго. — Грейнджер, — поднимаешь глаза от свитков и хитро скалишься. Не улыбайся мне так, Малфой. Мне кажется, будто ты хочешь меня выпотрошить. — Драко? — полувопросительно-полуутвердительно откликаюсь, стараясь не ежиться в кресле. Ты сейчас что-то скажешь, что-то, от чего я еще буду долго ходить, словно прибитая. Я уже знаю этот взгляд. Как у тебя получается морально меня уничтожать, вернув к физической жизни? — Грейнджер,— не Гермиона, никогда не Гермиона, — ты говорила, что хочешь связаться со своими ушле... друзьями. Намеренно игнорирую попытку меня разозлить, потому что не хочу ругаться. Киваю, ожидая подвоха. С момента моего действительного возвращения в мир живых, ты только и делаешь, что сводишь меня с ума. — Поттер сегодня спрашивал о тебе. — И? — Сказал, что хотел бы тебя увидеть и убедиться, что, цитирую: "ты, ублюдочный хорек, окончательно не испортил ей жизнь", — равнодушно пожимаешь плечами, пытаясь сделать вид, что тебе плевать на его оскорбление. Но я знаю, что это не так. Я знаю, что тебе больно от их недоверия. От их неприятия тебя. Встаю с кресла и подхожу к тебе. Ты перестал улыбаться, но все еще упрямо сверлишь меня глазами. Чувствую, как окаменели твои плечи, когда я начала их поглаживать через ткань рубашки. Ощущаю, как напряглись твои ноги, усаживаясь тебе на колени. Слышу, как гулко бьется твое сердце под моей грудью, прижимаясь к тебе еще ближе. — Драко, — короткий поцелуй в уголок губ. — Драко. Драко. Дра-ко. Два слога, пять букв, океан запахов и ощущений. Продолжаю покрывать твое лицо и шею легкими поцелуями, пока не замечаю, как ты оттаиваешь и приобнимаешь меня в ответ. Мне нравится сидеть у тебя на руках и чувствовать тепло твоего тела. Мне нравится вжиматься в тебя костями и слушать, как ты недовольно ворчишь о том, что я ничерта не ем и нарушаю предписания целителей. — У тебя завтра консультация, — словно сквозь вату слышу твой умиротворенный шепот. Напряжение, так резко в нем появившееся во время разговора о Гарри, бесследно исчезло, уступив непривычной (но такой желанной!) мягкости и бархатистости. — Я помню, — шепчу куда-то тебе в шею, от чего твоя кожа покрывается мурашками, и ты глубже вдыхаешь. — Я помню, Драко. ... твое имя перекатывается у меня на языке, как конфета. Как горькая конфета с привкусом ожидания. Как холодный морской камушек, взятый из моря — гладкий, соленый, отдающий тинойи солнцем. Я так люблю такие моменты абсолютного единения и мира между нами — когда мы не ругаемся, не сверлим друг друга гневными взглядами, не упражняемся в остроумии и злословии. Мне так нравится просто сидеть с тобой и молчать. Биться сердцами в одном ритме. Иногда мне кажется, что у меня сердце размером во всю грудную клетку. Иногда мне кажется, что я — сплошь оно. * * * — Доброе утро, Гермиона, — не мисс Грейнджер, никогда не мисс Грейнджер. Мое имя из уст целителя звучит панибратски, словно мы закадычные друзья и встретились выпить пива в пабе. Я хочу, чтобы по имени меня звал один человек в мире — и это не он. — Отнюдь, мистер Кингсман, — прохожу в кабинет, присаживаюсь на кушетку. Мне полагается на ней лежать. — Гарри, — он поправляет очки и улыбается мне, как несмышленому ребенку, — вы можете звать меня Гарри. — У меня уже есть Гарри, мистер Кингсман. Гарри Поттер — мой лучший друг. Еще один мне не нужен. — Еще один Гарри или еще один лучший друг? — На ваше усмотрение. Я знаю, что должна быть с ним милой, Драко, знаю. Я понимаю, что от его решения зависит моя дальнейшая жизнь, что именно его заключение позволит или запретит мне выходить в свет, посещать общественные места, искать работу (ты же не планировал запереть меня в мэноре и единолично обеспечивать?). Я знаю все это, я осознаю. Но я не могу идти против себя — не так. Не с ним. Ты — единственный человек, Драко, ради которого я иду против себя. И только потому, что я тебя люблю. — Гермиона, как ваши дела? — целитель смотрит на меня своим жалобно-сочувствующим взглядом, за которым безуспешно пытается скрыть почти болезненное любопытство. Еще бы — героиня войны от него зависит. Это, как минимум, тянет на пожизненное превосходство. — Хорошо, — киваю головой, игнорируя его взгляд. Я сижу ровно, держа спину вертикально настолько, что мне кажется, будто все мои анатомические лордозы и кифозы давно выпрямились, превратив позвоночник в прямую рельсу. Такое ощущение, что под его сканирующим взглядом, все мои органы сжались до размеров булавочных головок и теперь хаотично мечутся, пытаясь найти себе место. Я ощущаю себя атомом с десятками электронов вокруг. Я ощущаю себя умирающей звездой, чьи спутники в панике мечутся на своих орбитах, не в силах сбежать. — Хорошо — и?.. — Просто хорошо. Просто лучше, чем могло бы быть, если бы я была мертва. Но я не мертва, Драко. Я не мертва, потому что ты так решил. — Чем вы занимаетесь в свободное время, Гермиона? — целитель всегда меняет тему, если я начинаю злиться. Он старается обойти острые углы, вернувшись к ним потом или подведя меня к нужной теме так, чтобы я этого не заметила. Я поступаю точно так же с тобой, Драко. — Читаю, — делаю вид, что меня нисколечко не смущают его попытки пробраться мне в голову. — Иногда занимаюсь розарием, совсем редко езжу верхом. — А когда домой возвращается мистер Малфой, чем вы занимаетесь? — серьезно, мистер? Серьезно? — Сижу у него в кабинете, пока он заканчивает работу, — пожимаю плечами, закидываю ногу на ногу, — а потом мы ужинаем. — Вы обсуждали ваше возвращение, Гермиона? Мне не нравится тон, которым он задал этот вопрос. Мне не нравится сам вопрос. То, что он под собой подразумевает. "Вы спрашивали мистера Малфоя о том, как он вернул вас к жизни?" — вот, что он имеет в виду. "Вы спрашивали мистера Малфоя о том, какую магию он использовал?" — вот, что он имеет в виду. "Вы спрашивали мистера Малфоя о том, чего это ему стоило?" — вот, что он имеет в виду. — Я говорила ему, что благодарна. И что хочу уже выходить в свет. — И что же он на это отвечает? — Говорит, что еще рано. — А на благодарность — что он отвечает на вашу благодарность? Перевожу взгляд на целителя и поднимаю бровь — в точности как ты. — Что? — Гермиона, что говорит вам мистер Малфой в ответ на благодарность? — мне кажется или он сам немного сбит с толку? — Ничего, — неосознанно начинаю мять складки мантии. — Ничего он не говорит, он ничего не должен говорить. — Вам так кажется? — Да, именно так. — Хорошо. — Отлично. Ничего хорошего. Ничего хорошего, козел ты напыщенный, червяк ты трупный. Ты ничего не знаешь, Кингсман. Ты ничего не знаешь и не можешь знать, поэтому не суди меня. Не суди Драко. Ты не был там. Ты не метался в жесточайшей бесконечной агонии по лабиринтам собственного разума. Тебе не выжигало сетчатку отвратительным, всепоглощающим, невозможным белым цветом и не оглушало тотальной пустотой. Твои руки и ноги не забывали, как двигаться, а губы — как растягиваться в улыбке. Ты ни-хре-на не знаешь о том, что происходит между "здесь" и "там". Ты не знаешь, что такое умереть и вернуться. * * * — Сегодня отличная погода. Мы сидим в библиотеке, занимаясь каждый своим делом. Я — в обнимку с трудами о магии и её восстановлении после тяжелых травм, ты — с бумагами из Министерства. — Нисколько, — презрительно фыркаешь, но поднимаешь взгляд. Ты не любишь дождь, не любишь сумрак и терпеть не можешь, когда солнца нет больше недели. Если бы не я и моя фобия, то все поместье уже б давно сияло тысячами свечей и канделябров тебе на радость. Даром, что душа у тебя темная. — Драко, — опускаю глаза на свои руки — бледные, худые, с просвечивающими венами. Ногти тонкие, короткие и почти не блестят. Волосы и кожа не в разы лучше, если не хуже. Я в ужасном состоянии, как ты вообще можешь меня целовать? Как у тебя вообще возникает желание? — Мм..? — Ты говорил, что Гарри спрашивал обо мне? — Даже не думай, — (понимай: я тебя никуда не отпущу). — Я...нет. Я просто... Хм. Он не просил ничего передать? — решаюсь посмотреть на тебя: Мерлин, это что, сожаление во взгляде? — Даже если бы передал, тебе запрещены любые контакты до восстановления, — нет, скорее всего, секундное замешательство. Сейчас ты смотришь на меня как обычно — с прищуром и легкой снисходительностью. Так смотрят на бедного родственника, который слишком загостился и теперь оправдывает это отсутствием билетов, ужасными пробками или еще чем-то малозначимым. — Я помню, Драко. — Хорошо. Ничего хорошего. * * * — Доброе утро, Гермиона. Кингсман снова сидит за своим столом и улыбается мне, как старой приятельнице. Он в совершенстве владеет ремеслом обманщика и лжеца, поэтому сыграть роль моего якобы "друга", не составляет ему труда. — Как дела в поместье, Гермиона? — Если вы хотите знать, заставляю ли я домовиков закрывать шторы, то уже нет, — ладно, почти нет. В особо яркие дни они все еще закрыты, но когда идет дождь или солнце прячется за тучи надолго — я позволяю приоткрыть одну половину. — Я хочу знать, как дела в поместье — в принципе. Ли-зо-блюд. Он чертов пресмыкающийся лизоблюд, и я никак не могу привыкнуть к его слащавым улыбочкам. — Все в порядке, как еще там могут быть дела. — Вы хорошо спите? Вам не снятся кошмары? — Хорошо и нет, — да, да, да! Мне снятся кошмары. Мне почти все время снится, как я снова блуждаю между мирами. Как я абсолютно одна, не вижу ничего кроме кончика носа, а на уши давит тотальная тишина. Я не слышу даже звука собственного сердца. — Хорошо. — Отлично. * * * Сегодня четверг — день еженедельной трапезы в присутствии твоих родителей. Странный ужин в странной компании. Все ровно так, как мне представлялось во время комы: ты, я, портрет твоей матери и Люциуса, который игнорирует наши сборища. Если бы у меня был выбор, Драко, я бы тоже на них не присутствовала. Если бы я могла выбирать, куда возвращаться, то мэнор стал бы последним пунктом в моем списке. Но такого выбора у меня нет, потому что до окончания моего лечения и консультаций я не могу покидать поместье. Не могу ходить в общественные места и не могу общаться ни с кем из прошлой жизни. Ты — не в счет, с определенных пор у нас одна жизнь на двоих, помнишь? У меня нет выбора, поэтому каждый четверг я надеваю очередное роскошное платье из тех, что ты мне покупаешь, и спускаюсь в трапезную. Там уже находится Нарцисса, как всегда учтивая и тактичная, пустует портрет твоего отца; за столом сидишь ты и быстро встаешь при моем появлении. У тебя безупречные манеры, Драко. У тебя безупречные манеры и внешний вид. На твоем фоне я кажусь деревенщиной, по ошибке втиснутой в дорогие тряпки. "Спасибо", — это за отодвинутый стул и поданную руку. "Спасибо", — это за разлитое по бокалам вино и вкусный ужин. "Спасибо", — за возможность дышать, слышать, чувствовать, обонять и жить — в целом. "Спасибо", — за возможность любить тебя. * * * Я бы очень хотела, чтобы ты меня иногда слушал. Не отмахивался, не молчал, не закрывал рот поцелуями, а слушал. Вникал, осознавал, впитывал. Я бы очень хотела, чтобы ты дал мне возможность самой выбирать, как жить. Чтобы не планировал все за меня, чтобы не строил совместное будущее, не учтя моих желаний, чтобы не принимал решений, не посоветовавшись со мной. — Я не против, конечно, жить с тобой, Драко, — стараюсь сформулировать свою мысль так, чтобы ты понял меня точно. — Но мне кажется, что здесь этого делать не стоит. Мы в очередной раз спорим. Кажется, без этого не проходит и дня. — Это мой дом, Грейнджер. Это мой дом, и я не представляю себе места лучше. — Прости, конечно, но неужели в целом мире нет места лучше, чем этот замок? Замок, который был штабом сам-знаешь-кого, в котором меня пытали и в котором я, если ты не забыл, умерла? — Я закрыл тот зал и выбросил все огромные люстры по всему поместью, если ты помнишь. — Мерлин, Драко, от этого не легче — они существуют! Все эти черные точки на карте мэнора, от которых мне сводит судорогой все тело, никуда не делись. Они все еще здесь — в моей голове. Мои мышцы до сих пор помнят боль круциатуса твоей безумной тетки. Моя кожа все еще чувствует холод мраморного пола в том зале. Щеки саднят от осколков этой безвкусной люстры, разбившейся вдребезги. Это все еще в моей голове, и я не знаю, как с этим справиться. — Для этого ты ходишь к целителю, — встаешь со стула и сердито сжимаешь челюсти. — Разговор окончен. Я знаю, что мы еще не раз вернемся к этой теме. И знаю, что, в итоге как-то это решится. Поэтому молча киваю, откладывая разговор на потом, когда ты будешь в лучшем настроении. Моя мама бы мной гордилась, знаешь. Она всегда мне говорила, что с мужчинами нужно быть мягче. Она говорила: "Гермиона, ты — женщина, а, значит, более мудрая и гибкая". Она говорила: "Гермиона, ты — женщина, а, значит, семейное благополучие зависит от тебя в большей степени". Она говорила: "Гермиона, когда придет время, ты все поймешь. Ты все поймешь, когда встретишь подходящего мужчину". Кажется, я начинаю понимать. * * * У меня сеансы три раза в неделю. Первый месяц Кингсман приходил в поместье сам, потому что я заново восстанавливала мышечный тонус. Тогда наши разговоры ограничивались тестами, парой общих вопросов на тему "как вас зовут?", "сколько вам лет?" и "где вы находитесь?". Теперь же я сама появляюсь в его кабинете, минуя приемную и очереди. Это одна из твоих привилегий, Драко, как мецената — получать все, что нужно, в обход системы. Твой эльф аппарирует меня в кабинет Кингсмана и с тихим хлопком исчезает, чтобы вернуться ровно через час и перенести обратно. — Если Госпоже больше ничего не требуется, то Пэтти пойдет. Кто его знает, почему этот эльф называет меня Госпожой, но когда я раз попыталась ему возразить, он начал лихорадочно биться головой об угол кровати и попытался прижечь себе ухо горящим поленом. Он причитал что-то вроде "Госпожа не знает, а Пэтти не может сказать", "Пэтти плохой эльф" и "Пэтти обещал не говорить Госпоже". Что он обещал и кому — выяснить от него не представляется возможным, поэтому я бросила эту затею. Отпустив эльфа, я присела на край кушетки, ожидая Кингсмана. Сегодня он задерживался с другим пациентом, которого принимал в своем кабинете. Меня же попросил подождать в небольшой комнате отдыха, предназначенной, видимо, для сна во время ночного дежурства. В отличие от того большого и помпезного помещения, в котором мы проводили сеансы, эта каморка напоминала мне чулан под лестницей, только уютный. Здесь повсюду висели фотографии его семьи, карандашные рисунки его детей, грамоты и медали со спортивных конкурсов времен его юности. У Кингсмана тоже была жизнь все больницы. У него была жена, дети, хобби (я заметила клюшки для гольфа в дальнем углу) и даже собака. Я никогда не рассматривала его с этой стороны — как мужа, отца, заботливого хозяина. Он всегда мне казался неодушевленным предметом мебели, существом бесполым и абсолютно индифферентным. Но вот я смотрю на то, как счастливо он улыбается во все тридцать два (или двадцать восемь — интересно, есть ли у него зубы мудрости? Мне вот мои родители вырвали еще в школе) и думаю, что он тоже человек. Его жена маггла, как я вижу — среди колдографий попадаются и обычные снимки, сделанные простой пленочной камерой. Она, скорее всего обычный врач, потому что на одном из них она спит, облокотившись на руки, укрывшись собственным халатом. Фонендоскоп лежит подле, а круги под глазами говорят о том, что это первый сон за долгое дежурство. Интересно, как они познакомились? Мои размышления прерывает звук открывающейся двери. В проеме стоит сам Кингсман и смотрит на меня непривычно устало. Ни намека на фальшивую улыбочку, ни капли лживого сочувствия в его глазах. — Извините, Гермиона, сегодняшнюю встречу нам придется перенести. — О, что-то случилось? — не то чтобы мне очень интересно, просто я вежливый человек. Пару секунд он раздумывает, смотря на меня в упор, а затем, отвечает: — Да, только что один из моих пациентов, идущих на поправку, выбросился из окна собственного дома. У-у-х! Я чувствую, как мое сердце сделало резкий кульбит и упало куда-то в области пяток. — Поч...В смысле, как... То есть... Я хочу спросить, почему он это сделал. Я хочу спросить, зачем он это сделал. Я хочу спросить, для чего он это сделал. — Он сказал, что его пугает окружающий мир, — Кингсман все так же стоит в проходе. — Он сказал, что на него давит небо, — и замолкает. В тот момент, когда я собираюсь сказать ему, что в этом нет его вины, он дергается и как-то отчаянно спрашивает: — Гермиона, на вас давит небо? "Вы тоже выйдете из окна, как только я дам вам пропуск?" — вот что он хочет знать. — Нет. Небо на меня не давит. — А что на вас давит? — Свет, — вырывается из моего рта раньше, чем я успеваю себя остановить. Я не собиралась с ним откровенничать, не собиралась говорить ему о моих кошмарах и страхах. Не собиралась искать помощи. Но оттого, как он стоит здесь, скукожившийся и жалкий, от того, какой безумной надеждой и ожиданием сочится его взгляд, я теряюсь. Одно дело видеть, что у человека есть семья, увлечения, жизнь. Одно дело знать, что он может смеяться, грустить, обижаться, расстраиваться. И совсем другое — смотреть, как этот самый далекий, призрачный, нерушимый образ человека-без-проблем-и-переживаний трескается у тебя на глазах. — На меня давит свет, целитель Кингсман. — Свет, — тупо повторяет он и закрывает глаза. Мы стоим в гробовом молчании пару минут, когда он открывает глаза: — Когда свет становится ярче, Гермиона, закрывайте глаза. В реальности с плотно закрытыми веками всегда темнее, — говорит он и выходит из каморки. Я следую за ним, не совсем понимая, что теперь делать. — Позовите домовика, вы ведь можете? — Угу. Через пару минут я уже стою перед открытым настежь окном в своей комнате Малфой мэнора и прокручиваю в голове события последних двадцати минут. Он сказал, что его пугает окружающий мир. Он сказал, что на него давит небо.