Теория хаоса

Они вычищали этот проклятый мертвый квартал дом за домом, переулок за переулком. Работа была грязная, кропотливая и продвигалась дьявольски медленно, тем более что оставшихся людей живыми Касавир мог назвать с большой натяжкой. Большинство тех, кого они находили, уже находились на той стадии болезни, когда не могли заметить даже мух, ползающих по их лицам, и крыс, обгладывающих их пальцы. Раньше они осматривали дома, помечали их белой краской, а после того как выбивали нежить из квартала, переодевались в глухие кожаные плащи и железные маски, после чего выносили полумертвых из домов и раздавали им лекарство. Вливали его в полуоткрытые рты, разжимали губы. Лишь дважды они натолкнулись на живых, которые могли передвигаться, — как правило, все, что двигалось, оказывалось нежитью. Сегодня пришел приказ, который Касавир выбросил в жаровню, едва прочел. Помечать зараженные дома и запечатывать наглухо. И не выводить никого. Лекарство, сохранность которого лежала на плечах Арибет, больше не пришло. На его памяти она потеряла его уже дважды. Первый раз — когда украли вотердипских созданий, и второй — сейчас. «Идиотка. Как будто занята только своим женихом». Касавир знал, что вторую часть приказа можно посылать к чертовой матери, если бы в этом квартале все мертвые не становились нежитью спустя какое-то время. Он не мог убивать еще живых, не зная, когда придет лекарство, — и не мог оставить в домах, не запирая и рискуя обнаружить за своей спиной целые отряды ходячих мертвецов. Дома запертые они помечали дважды. Белой и выкопанной откуда-то одним из его солдат желтой краской. Они закрыли очередной опустевший дом, когда он понял, что тот не пустой. Грязная девочка лет пяти сидела на полу в платье, покрытом кровью. Она пряталась за шкафом, и увидел Касавир ее только сейчас. Нос у нее провалился, щека начинала гнить. Ни звука, ни слова, словно это был уже не живой ребенок. Он даже сейчас не понимал, жива ли она, или это уже нежить. Раньше он мог вывести хоть кого-то — взять хотя бы старую Энн. Она осталась в его доме, помогать и жить, потому что из этой женщины, которую у него язык не поворачивался назвать «старухой», можно было гвозди делать. Ей шел шестой десяток, и они нашли ее в западной части района, с арбалетом наперевес, в одиночку отбивающейся от отряда нежити. Но она в первый же вечер, оставшись на посту, умудрилась откуда-то достать еды и наварить суп на весь караул — без конца причитая, что солдаты живут и работают в грязи и голоде, и никто-то им не помогает. Каждый день она ходила от его дома к караулке, и впервые за многие дни они перестали думать о том, кто сегодня будет готовить еду. Как старая Энн протянула столько времени в этой гнилой дыре, Касавир ума не мог приложить. Они заметно продвинулись сквозь квартал, но ему не нравились доклады разведчиков. Нежить собиралась у кладбища все плотнее, и солдатам позволили занять храм Хельма, разместив в нем раненых, снаряжение, и запас пищи на несколько суток. В другое время Касавиру бы и в голову не пришло спать в храме и использовать скамьи не для молитв, а вместо столов и кроватей, но выбора не оставалось. Особенно ироничным он находил молитву Тиру в храме Хельма. Тир, как бы то ни было странно, даже отвечал ему. Здесь они могли не опасаться, что их застигнет нежить — мертвые просто не смогли бы ступить на освященные ступени. Благословление Триады сжигало их. Его отряд перебежками передвигался между храмом и постом охраны, и уже взял под контроль северную часть квартала, примыкающую к воротам квартала торговцев. Но разведчики говорили, что на юге скопилось столько нежити, словно она все еще чего-то ждет. Он не знал, чем это можно объяснить: разве что аурой храма, которая отпугивала мертвецов и заставляла их сбиваться в стаи. Я лечила и ворожила, я жила среди крыс и змей. Люди ходят ко мне, мертвые и живые, и я вижу их истинные лица. Достаток нищим за жир младенца, которого они ненавидят, ядовитое зелье, что исторгнет из чрева бесполезное дитя. Отраву для неверного мужа, проклятье неверной жене. Сладострастные зелья для долгих оргий. Богатые и бедные, все приходят ко мне. Я знаю истинные лица каждого в городе. Все черные дела без суда, все хитрые заговоры, вся ложь и подлог. Мертвые встали из могил, и теперь их прогоняют святоши, и храм пылает так ярко, что причиняет мне боль. Но я знаю, что мертвые должны ходить — иначе святоши доберутся до меня, уничтожат меня, изведут меня. Рано или поздно они придут в мой дом и смогут в него войти и увидеть меня, а после — распять без суда и разбора. А я хочу жить. Простая история, простая сказка — старая ведьма, которую пытаются изжить с ее места. Старая ведьма, что знает заговор на крови, старая ведьма, что меняет младенцев на звонкое золото и варит из их потрохов зелья для красоты глаз и кожи богатых миледи. Старая ведьма живет в лачуге и может прикинуться несчастной безобидной нищенкой, которых так любят святоши, чтобы потешить свою глупость. Я знаю, как прекратить нашествие. Древние книги и старые манускрипты говорят мне о силе под городом, о Словах Силы, которые прячут безграничный источник власти. Я помню, как светлые сжигали на кострах моих сестер и развеивали пепел по ветру. Я знаю, как заставить их купаться в крови. Посреди ночи Касавира разбудила возня в храме. Даже не возня. Предчувствие, которое заставляет стряхивать сон в одну секунду. — Осторожнее, бабушка, — он сел и надавил пальцами на веки, чтобы прогнать сонный туман из взгляда, когда услышал эти слова. — Идите сюда… вот так. Молодой священник, заменивший жреца, которого разорвали на прошлой неделе упыри, осторожно вел в храм древнюю старуху — иссушенную и слабую, с руками тонкими, как птичьи лапы, с клюкой и в тряпье. Голову женщина обмотала зеленым платком, а глаза подслеповато щурились. Молодой жрец хлопотал вокруг старухи, принес ей воды и занял тихим разговором о чем-то. Касавиру что-то мешало. Мерзкое предчувствие, заставившее проснуться. Что-то, помимо шума, только в первые секунды спросонья он никак не мог понять, что именно. Спина затекла на холодном мраморе, и он с трудом, шипя от боли, размял шею и поясницу. И внезапно понял, что было не так. Старуха. От нее несло на весь храм тьмой. Поначалу он принял это за обычные блуждания мертвецов, которые то уходили, то приходили, и пыльный привкус смерти в воздухе становился то сильнее, то слабее. Но эта тьма оказалась сильнее и древнее, похожая на плотное облако, запускавшее черные иглы страха даже в его душу. — Микел, — Касавир поднялся. — Иди сюда. Старуха косо посмотрела на него, а затем мерзко захихикала, и от этого отвратительного смеха проснулись все. «Ах ты, тварь!» Смех ввинчивался в уши, как боль от воспаления. Обжигающее чувство, сжимающее виски. Он дезориентировал, оглушал болью, и даже плотно прижатые к ушам ладони не помогли. «Терпи. Терпи, мать твою». Касавир вырвал меч из ножен, чтобы отрубить голову этой мерзости, но не успел — с диким смехом ведьма поймала жреца за горло и воткнула нож тому в шею. Так быстро, что Касавир промахнулся и лишь за долю секунды до удара осознал, что лезвие не отрубит голову ведьме — только вопьется в плечо. И так оно и случилось. Лезвие отскочило от ее кожи со звоном, даже не причинив вреда. Она подпрыгнула, двигаясь нечеловечески быстро. Показала ему черные острые зубы и руки, измазанные в крови мальчишки, а затем в мгновение ока оказалась у алтаря Хельма. Он бы добежал, но ноги словно увязли в трясине, и все, что ему оставалось — беспомощно наблюдать за тем, как она рисует оскверняющие символы на алтаре хельмитов. Чтобы храм потерял свою силу, и так уже утраченную со смертью жреца. А потом на них хлынула нежить. Со всех сторон. «Раненые». Он действовал скорее инстинктивно, чем осознанно. — Поднимайте всех! Все к воротам! Волна золотого света от изгнания нежити прокатилась по залу мощной волной из-под его ног. Кого-то из мертвецов она убила. Кто-то замер. Кому-то оказалось плевать. Касавир краем глаза наблюдал за солдатами. Они собирались, но медленно, слишком медленно. Еще одна волна. Пол под ним дрогнул. Большинство сдвинулось к боковым выходам из храма. «Это хорошо, если мы не окружены». Мертвые двигались плотным кольцом с главного входа. Огибали его справа, прижимая вместе с солдатами к противоположной стене. Ведьма взлетела под потолок храма, изводя их мерзким смехом, и проделывала странные пассы руками, словно готовя какое-то заклинание. Один из вурдалаков метнулся вперед. Касавир зарычал от боли, рванул руку, пытаясь сбросить наглую тварь — и по полу прокатилась еще одна волна изгнания. Он даже не помнил, сколько еще их ему осталось сегодня. Проклятая тварь никак не отцеплялась. «Тир, помоги мне. Прошу тебя». Здоровая рука полыхнула мягким светом, и тварь заверещала, когда его кулак врезался ей в лоб. На полу стоял ящик взрывных сфер — Касавир пинком отбросил крышку и швырнул одну в толпу нежити перед собой. Зажмурился от жара, опалившего лицо, и грохота, поскользнулся на луже крови под ногами, с силой врезавшись коленом в мраморный пол. Его солдаты стояли около двери напротив. Держали дверь, чтобы из-за нее не прорвались мертвые. Он поднял одного из раненых и закинул его руку себе на плечо — того, что лежал на полу, не в силах подняться, потому что нога осталась только одна. Этого парня принесли от силы пару часов назад, Касавир даже не помнил, чтобы видел, как его вносили. Видимо, случилось это, пока он спал. — Капитан! Они перекрыли дверь! Солдат рядом с ним нелепо подпрыгивал на оставшейся ноге, одурев от боли. — Я не дойду, — пробормотал он. — Не дойду. Касавир тащил раненого за колонну, где они могли укрыться от взрывной сферы. — Отойдите оттуда нахер! — рявкнул он через зал и швырнул еще одну взрывную сферу прямо в дверь. Громыхнуло так, что он перестал слышать. Стоял только тонкий противный звон. Касавир видел разнесенные к чертям двери, солдат, сияние изгнания, и мир вокруг казался дьявольски медленным — даже когда он снёс голову какой-то твари, мешавшей им. Солдат навалился на него, и он тащил его к выходу, готовясь бросить еще одну взрывную сферу. Нежить лезла в главный вход, а старуха, мерзко хихикая, как будто направляла их. Она взвыла, пробивая даже его глухоту после взрыва — когда воздух вокруг него дрогнул от волшебного щита, на мгновение налился темно-лиловым светом, а затем сияние защитной сферы исчезло. — Все к воротам! Любой ценой! Касавир едва помнил, как они добирались через квартал. Он вел раненого. Отбивался от нежити — из-под ног разливались золотые волны изгнания, и он помнил, что срубил головы двум мертвецам, подобравшимся вплотную – так, что он почувствовал движение воздуха возле щеки и отвратительное гнилое зловоние. И бил в эту мешанину мертвых тел, которые вырастали будто из-под земли, а потом тяжесть с плеча почему-то исчезла, и вокруг стало пусто. Он рухнул на брусчатку — ноги словно подкосились сами. Вместо звуков стоял один сплошной писк. Касавир ничего не слышал, только видел и чувствовал. — Капитан? — звуки неслись как из-под воды. — Капитан, вы меня слышите? Кажется, его стали трясти за плечо. Касавир хотел спросить, что случилось с тем солдатом, которого он тащил до ворот. И лишь потом понял, что тело рядом с ним на брусчатке — это и есть тот солдат. Из обрубка его ноги сочилась кровь. Правая рука налилась болью. Штаны стали мокрыми от крови, лившейся с руки. Касавир оглядывался, пытаясь понять, слышит ли он хоть что-то, но он не слышал. Он даже не мог встряхнуть головой, потому что в уши тут же вливалась боль. — Капитан, ответьте что-нибудь! Слова прозвучали отчетливее. Он помотал головой и тут же зажмурился от резкого головокружения. Попытался заставить себя ответить: — Сколько дошло? — он совсем не слышал собственного голоса. Губы и язык двигались, но он не знал, что они произносят. Только надеялся, что именно это. — Что с гарнизоном? .. — …ть! …апали! Касавир слышал какие-то обрывки фраз. Ничего больше. «Проклятая ведьма». — Что? .. К нему подбежал кто-то из караула, и принялся читать свиток. Касавир не слышал слов и ничего не понимал, а потом перед глазами вспыхнули золотые и лиловые линии, а звуки обрушились на него такой болью, что он вскрикнул в первую секунду, зажимая уши. Как будто слишком быстро вынырнул из глубокого залива на поверхность. Он инстинктивно дотронулся до подбородка и шеи, чтобы понять, не идет ли из ушей кровь. Но ее не было. И, по крайней мере, он слышал себя. Касавир поднялся с земли, отряхивая колени. — Сколько дошло? Что с гарнизоном? Он зажмурился, унимая неожиданное головокружение — сильное до тошноты. — Гарнизон цел, сэр. Дошло семь из двенадцати, сэр. Он только потер переносицу. «Чертова тварь. Я просрал из-за тебя треть гарнизона». — На сегодня хватит. Отведите всех в госпиталь и смотрите, чтобы эти твари не прорвались. Я составлю сообщение о подкреплении. Нам нужен жрец. Она шла сквозь зараженный район, обмотав шарфом нижнюю часть лица, и кашляла от пыли, дыма и пепла, что несли пожары. Люди возле ее ног ползали, пытаясь дотянуться хотя бы до кончика плаща, но она шагала мимо, зная, что ничем не сможет помочь им. Потому что где-то впереди было то, что спасет не единицы, а каждого из них. Они просили воды и хлеба, лекарства и защиты. Единственного, что требовалось сегодня, чтобы протянуть еще несколько дней, но у нее не имелось ничего, кроме доспехов и оружия, и можно было лишь молчать и молиться Латандеру, чтобы он облегчил ее отчаяние. Но на грязных улицах, чувствуя тепло солнца на спине, она обернулась и увидела, что он пирует на золотых землях, и ползущие за ним просят хлеба —, но он не дает его им, будто инфантильное дитя в замке среди золота и самоцветов, когда город пожирала чума. Он смеялся, когда усталая женщина протянула ему дитя, нуждающееся в руке бога, в его покровительстве и тепле. Но даже младенцу было отказано в одном взгляде. Хлеб в нищете и грязи раздавала темная фигура в плаще, что шла через улицы. «Кто же ты?» Она последовала за незнакомкой, чувствуя боль от одной мысли, что ее бог отвернулся не от нее, но от ее дела, словно не видя того, что происходило в Невервинтере, умирающем в агонии от чумы. Последней вспышкой в ее памяти осталось лишь лицо неизвестной благодетельницы. И походило оно на змеиное. Она проснулась, будто в лихорадке — и не на рассвете, а в ночной темноте. Сердце тяжело билось, его пульсация отдавалась в шее и сердце, и этот кошмар затягивал в водоворот ужаса, прежде недоступного ей. Комната в таверне была тиха, даже из зала внизу не доносилось криков, и вокруг царила темнота. «Латандер, в милости Твоей прошу осветить тебя путь мой». Она взмахнула раскрытыми ладонями, ожидая теплого шара золотого света. Но его не было. Словно Латандер не услышал ее слов. И вот теперь, посреди кромешной тьмы, ей стало по-настоящему страшно. Она сорвалась с постели, распахнула оконные ставни, больно ударившись пальцем о табурет для умывального таза, и полной грудью вдохнула ночной воздух. С улицы наконец-то пролилось хотя бы немного света. Она дышала, пытаясь осознать этот сон и отсутствие света, и чувствовала, как начинает дрожать мелкой дрожью от ужаса. «Чем я прогневила Тебя? Чем нарушила Твои законы?!» Ежедневно и еженощно она считала себя солдатом, который уничтожает тьму. С этой мыслью она засыпала, с этой мыслью просыпалась — и когда в ее разуме появлялись сны, она всегда знала, что они несут прозрение или знание. Иного быть не могло. Но сегодня… Она не могла истолковать этот сон. Она даже не могла предположить, каково его значение. Все, что преследовало ее во сне, больше походило на уродливый кошмар, где изменились полюса. Даже до сих пор она не понимала, продолжается ли ночной кошмар, или это реальность, которую ее разум отказывался принять. Впервые со дня своего посвящения, Свет Небес стало до дрожи страшно. Когда на площади начался хаос, и люди принялись колотить в гигантские двери главного входа в Академию, а затем в ворота замка Невер, Кормик решил даже не дожидаться развязки событий. Он пошел прямиком к капитану. Стража и без этого кипела, как бурлящий котел. Целый отряд пробежал по коридору здания ему навстречу, едва не сметя с ног. «Что за чертовщина? Она точно знает, что происходит». — Три сотни золотых за лекарство?! — он зашел в кабинет Брелейны, не стучась. — Успокойся немедленно, Кормик, — капитан городской стражи даже не подняла на него глаз. — Ты знаешь, что осквернен и захвачен нежитью храм Хельма в Гнезде Нищего? Это его не успокоило. Напротив, разозлило только сильнее. У всего Невервинтера отбирали лекарство, и все, что может предложить ему бравая добрая капитан — успокоиться?! Еще и когда нежить собирается прорваться в Квартал Торговцев! — Успокоиться, когда нас бросили умирать?! У Уолла дочь умирает! Брелейна посмотрела на него очень холодно и внимательно. Кормик отлично знал, что разозлил ее, и сейчас ему этого хотелось. Просто чтобы поглядеть, что теперь скажет она, все время действующая полумерами и уловками. Иногда ему казалось, что считающие, будто бабе не место среди солдат, были весьма правы. — Во-первых, лейтенант, ты покинул свой пост. Это уже недопустимо. Во-вторых, я знаю не больше твоего. В-третьих, что ты предлагаешь сейчас? Для Невервинтера, для дочери Уолла? Я выслушаю твои предложения, если в них есть хоть крупица здравого смысла. Он посмотрел на нее, словно на дуру. — Мы не должны сейчас сдерживать людей! Всем надо заняться только одним — поиском лекарства. Может, оно и есть в академии! Брелейна вместо ответа ему только закатила глаза и стряхнула указательным пальцем челку со смуглого лба. — Вот что, лейтенант. Я приказываю тебе не лезть не в свое дело. Занимайся тем, что приказано, и забудь думать о том, что является работой Звездных Плащей, Девятки и леди Арибет. Это ясно? Кормик бы послал ее к черту, но слишком хорошо знал этот взгляд Брелейны. Она больше не скажет ему ни слова и вернет обратно на пост силой или ожиданием. На этот раз он сдержался, проглатывая унижение. — Так точно, капитан. Защищенность от эпидемии в районе Доков была грязной ложью, и она это знала. Знала лучше всех, потому что выросла на этих проклятых улицах, и теперь бродила по ним, как тень. Банды контролировали район лучше Нашера и Нивалля вместе взятых. Раньше ей было плевать на это. Сейчас становилось смешно, когда она думала об их холеных лицах, которые должны были искажаться от одной мысли, что на этих улицах правит кровь, и они не смогут сделать ничего. Никогда. Здесь действовали просто, грубо и жестоко: любой больной был обречен на голодную смерть после того, как исчезло лекарство. Ее второе рождение, ее возрождение из пепла было чудом в этой грязи. Она хотела заглянуть в эти дома, чувствуя в себе болезненное любопытство, которое не могли умерить ни рассказы, ни слухи. Она хотела увидеть все своими глазами. Кровь как будто умеряла головную боль, не проходившую ни на секунду с тех пор, как она встала с постели,. Первый раз ей стало легче, когда она попробовала амнийское зелье — его сладкий дым был похож на все блаженства мира. Она бы все отдала, чтобы попробовать его еще раз и жить после этого несколько часов без боли. Второй раз стало легче, когда все деньги купца из хлебной лавки отправились в ее карман, а его тело, залитое кровью, осталось лежать на полу. Она била и била его ножом, упиваясь этой кровью, чувствуя, что от этих брызг ее голову окутывает блаженная прохлада, которой она так ждала. Сколько она видела помеченных белыми крестами домов? Они стояли на улицах, безмолвные и темные, будто чума выпивала из их владельцев жизнь, а из самих досок, черепицы и стекол — цвет. Она бы не поверила этому, если бы не видела собственными глазами. Она заглядывала в каждый дом, завороженная этой болью, забиравшей ее собственную. Хаотичный калейдоскоп тех, о ком позабыли и Нашер, и борцы за правду. Похороненные без Гнезда Нищего и толп нежити. Обезумевшие от ужаса глаза, выглядывающие между заколоченных досок. Крики о помощи. Плач, которого никто не слышал. Бродящий по дому ребенок с глубокой язвой на щеке, уже не осознающий, где он находится, но глядящий на улицу слишком осознанным взглядом. Проклятия, несущиеся из-за дверей, заколоченных наглухо. Это звучало для нее как музыка. Как эликсир, ослабляющий головную боль, и она хотела смотреть на нарывы и язвы, на обнаженную плоть, где от гангрен разорвалась гнилая кожа. Муар из Доков знала, что именно таким было настоящее дно Невервинтера. Все, кому не повезло. Все, застрявшие на том перепутье, где заканчивались трущобы, и начиналось подобие нормальной жизни. На том самом, где всю жизнь провела она сама. «Золотая пинта» в этот вечер напомнила Кормику готовый разорваться котел — крышку еще не отшвырнуло, но момент уже близился. Он прошел к стойке, темной, сладко пахнущей пивом и деревом, забрался на высокий стул и зацепился ногами за перекладину. Халв, здоровый полуорк, державший пивную, мрачно наливал кружку за кружкой и косился на посетителей, будто ожидая драки в любую минуту. Один из его клыков, золотой, торчал кверху из-за нижней губы. Таверна во все времена оставалась популярна, несмотря на то, что вторым прозвищем Халва было«Халв Грязный Рот»: за то количество ругани, которое он выдавал каждый день по любому поводу. В сегодняшние дни поводов находилось куда больше обычного. — Мне как всегда, — хмуро бросил Кормик. Но«Золотая пинта» — не для баб и не для неженок. Всех все устраивало. — Здрав, — не менее мрачно поздоровался с ним полуорк и ловко выудил глиняную кружку когтистой рукой. Кормик выпил первую пинту красного эля залпом, потому что после разговора с Брелейной его трясло от ярости, и алкоголь казался единственным средством, способным охладить его голову, чтобы мыслить яснее. «Не твое дело», — так она сказала?! Не лезть, молчать, не обращать внимания на то, что Нашер собирается вытягивать деньги с сотен больных Воющей Смертью? «А может, ей и самой от этого перепало. Вот сука. Сколько ей отвалили, интересно?» — Плохой сегодня день, Халв, а? — он погонял перед собой по стойке пустую кружку. Горечь эля слегка разогнала туман ярости в голове, и ему показалось, что мысли стали если не яснее, то логичнее и проще. На его взгляд. — День — говно, Кормик, — буркнул хозяин, наливая ему вторую порцию. — Я слышал, лекарство продавать начали. Продавать! — он с такой силой грохнул пару кружек о стойку, что на него обернулись посетители. И вернулись к своему обсуждению, подняв в пивной привычный сосредоточенный гул. Он помалкивал, зная Халва, и догадываясь, что тот сейчас скажет еще что-нибудь. — Каждый сраный день за жопу трясешься, что чумной забредет. Пиздой Бешабы тогда моя«Пинта» накроется. Кормик выпил еще полпинты. — Все накроется, — голос чуть охрип. — Весь город. Они там отсидятся, а мы передохнем. Даже нашим всем лекарства не хватило. На разговор обернулся еще один мужик, сидевший на соседнем стуле. Его шляпа, неизвестно зачем необходимая в помещении, залихватски съехала на затылок и слегка набок. Кормик видел его здесь и раньше, но по большей части мужик просил у Халва взаймы — и тот даже иногда наливал. Или не наливал. — Ты из стражи шоль? — выпил мужик уже порядком. — Устроился. Них-хера работы нет. Ни-хе-ра. Я рыбу ловлю, так море того, закрыто. Скоро голубей жрать будем. А что, лекарство теперь за деньги идет? У меня жена уже от этого померла. Все померли. Пять детей было, померли, черные все стали, а. Скелеты одни остались. — Каждый день слушаю эту хуйню, — Халв потер клык и смачно зевнул, а потом принялся протирать кружки, извлекая одну за другой из чана, который дымился от горячей воды. Рыбак уронил голову на кулаки. — Срать. Кормик осушил еще полпинты. — Да херня это все. Они теперь хотят последние гроши отобрать. Лекарство стоит, я слышал, триста золотых. Это год жить можно! Откуда у кого такие деньги, а, Халв?! Мужик, забиравший со стойки кружки, встрял без спроса. — Какие триста?! Это по-божески, мне сегодня за шесть сотен предлагали! Откуда я возьму столько?! У меня семье надо пять штук, да я в жизни столько золота не видел! Убить легче! Он толкнул плечом подошедшего к стойке, пробормотав под нос: — Триста… Халв кинул быстрый взгляд в сторону двери, и Кормик только что рот не открыл, увидев, что в«Пинту» зашла женщина. Зал поначалу взорвался свистом и аплодисментами, но быстро успокоился. Кормику показалось, что ее знали, хотя ему не приходилось натыкаться на нее раньше. Незнакомка была в кольчуге и при мече в потертых ножнах. Короткие волосы, до того светлые, что казались белыми, обрамляли широкое жесткое лицо с большими золотыми глазами. По подбородку женщины через щеку тянулся розовый шрам, придававший ее лицу выражение постоянной ухмылки. — Если ты приперла мне блох в кольчуге, Неуязвимая, вали отсюда, — Халв блеснул золотым клыком, но Кормик видел, что полуорк улыбался. — Если бы, — голос у женщины оказался сильным и хрипловатым, словно она привыкла кричать в бою, а не говорить. — Халв, мне как обычно. Кормик встряхнул головой, будто просыпаясь. От этой незнакомки почти осязаемыми волнами исходили сила, стойкое мужество и огонь доблести. На мгновение он даже устыдился того, что сидит и пьет здесь, когда мог бы делать… что-то. Что-то нужное. Что-то правильное. Он смерил незнакомку взглядом, а затем чуть отодвинулся, освобождая ей место для прохода. — Если ты и впрямь неуязвимая, я куплю тебе выпить. Она взглянула на Кормика так, что на мгновение стало неприятно. Как будто из него вытащили душу, рассмотрели ее во всех подробностях, увидев каждую деталь, — и вернули обратно. Она не судила и не оценивала, она как будто точно знала, чего он стоит. И, пожалуй, Кормик не хотел бы знать, что увидела там эта аасимар. — Я не неуязвимая, иначе бы мое лицо не было моим, — женщина не улыбалась. Шрам на ее щеке всего лишь создавал иллюзию ухмылки. — Я — Свет Небес. Я уничтожаю нечестивое и воспеваю храбрость и достоинство. — Халв, с каких пор у нас тут ходят проповедники? — в сторону этой бабы махнул рукой какой-то мужик, забиравший свое пиво. «Неуязвимая» смерила человека взглядом точно так же, как до этого — Кормика. — Я не проповедую, я говорю очевидное, — она забрала свое пиво, жареную рыбину на сковороде и отошла прочь. Мужик пробормотал под нос что-то невнятное и вернулся на свое место. Подвыпивший рыбак, которому Халв больше не наливал, пока тот не отдышится, сидел, уткнувшись в локти, а потом поднялся и произнес: — Говорят, сперли деньги-то. Все идут на свадьбу этой, Арибет и ее жреца. Я слышал, она себе хочет во-от такую мантию, — мужчина доходчиво показал, каких размеров. — Ей бы вот такой хуй у ее мужика, может, мозгов больше станет, — рыкнул Халв. — Но я слышал, у жрецов их нет. Они снова вернулись к теме проклятого лекарства и этой Арибет. Кормик видел ее доспехи, в которых она разгуливала, когда началась чума. Сплошь золото и серебро — еще наверняка будет дороже, чем платья у дворянок. «Сколько монет на хлеб из таких можно было бы выплавить, а?» — Она наверняка ест с золотых тарелок, — зло бросил он. — А если лекарство раздают за деньги именем Нашера, оно обязано быть в замке. Где еще-то? Где, Халв? С каждым глотком и словом в нем крепла уверенность, что нужно сделать. Как будто алкоголь сбросил с разума какую-то границу, развязал глаза и руки — и все стало понятно, как никогда до этого. Ведь все они, кто был здесь, могли что-то сделать. Попробовать вернуть лекарство каждому из них, принадлежащее им и без этого. Ну и что, что они пили — большинство из них не были пьяны настолько, что не могли держаться на ногах — таким Халв просто прекращал наливать, сообщая, что если кто-нибудь попробует заблевать пол в его заведении — этим же человеком он протрет это дерьмо. — Эй, вы все! — он крикнул это в таверну. Достаточно громко, чтобы перекрыть даже гул, царящий в зале. — Кормик, какого хера? — проворчал Халв за его спиной. — Не переживай, друг, твое заведение точно останется в целости, — обернулся он к полуорку. — Я просто хочу напомнить людям, по чьей вине они не могут тебе заплатить. — Я и забыл, что проповедник хуже сифилитика, — проворчал хозяин снова. — Не пизди слишком много. — Послушайте меня! — Кормик даже не вставал со своего стула. Так и сидел, и чувствовал, что поступает правильно, и эта уверенность была крепкой, как никогда в жизни. — Вы все стояли сегодня на площади. Продажные твари в замке Невер хотят, чтобы мы сдохли от болезней и голода! Они говорят нам не лезть, молчать, забыть о том, что мы должны говорить и знать! Но мы все знаем, что лекарство у них есть — просто отдавать его они не хотят! А знаете, что я думаю? Мы должны забрать его! Прямо сейчас, немедленно, потому что иначе они поставят еще больше охраны, и тогда уже никто не сможет его вернуть. Но сейчас — наверняка можно. Кормик спрыгнул со стула и бросил Халву деньги за эль. — Я хочу это сделать прямо сейчас. Вы все еще живы и здоровы — вы идете со мной? Он поймал краем глаза напряженный взгляд аасимарки. Она уже доела свою рыбу, и опять смотрела на него тем взглядом, который непостижимым образом одновременно воодушевлял и будто отдирал его кожу от костей. Ему показалось, что в таверну бросили звуковую бомбу — такой рев поднялся в зале. Он даже не знал, был ли это рев одобрения, или ярости. «По крайней мере, они не свистят и не кидают объедки. Значит? ..» Какой-то бородатый и лысый дварф запрыгнул на стол с бутылкой наперевес. — Ленивые вы жопы, кто-то наконец-то сказал правду! — и бросил бутылку об стол со стеклянным звоном. — Эй ты, недоросток! — зарычал из-за стойки Халв. — Хотите возвращать свое лекарство — ну и съебите, а не таверну мне тут…. — Да и съебем! — заорал на него дварф, выхватывая топор. Алкоголь бродил в голове и груди Кормика, и сейчас ему казалось, что он точно знает, что происходит в Невервинтере. Кто был виной всему уродливому цирку, заполонившему улицы объявлениями о лекарстве и его цене, одобренной и заверенной самим лордом Нашером. Людская лавина выкатилась из«Золотой пинты» на ночную улицу, и Кормик оказался впереди. Квартал Полуострова стоял темным и мерцал редкими огоньками единичных обитаемых домов и кострами, которые разводили как прекратившие нападения заключенные, так и жители города, оставшиеся без жилья. Цель выглядела простой и ясной — дойти до Чёрного Озера и вернуть – нет, потребовать силой — то лекарство, которое было им положено. — Это все они, — хрипло произнес Кормик, указывая в сторону квартала Торговцев. — Какая разница, сколько стоит лекарство, если его можно и нужно вернуть? Оно нужно нам, иначе подохнет целый город! В ночи мерцали факелы, пахло гарью, бряцало оружие. Они шли неровным строем прямо в квартал Торговцев, и Кормику стало плевать на все. Вот только еще у выхода с Полуострова их остановила стража. Двое солдат преградили им путь копьями, и один из них всмотрелся в лицо Кормика. Тот не знал этого парня. — Кормик? Ты что здесь делаешь? — Пропусти нас, — он кивнул в сторону запертых ворот. — Это ради вас, и ради всех нас! Нашер забрал у нас лекарство, и мы вернём его! Караульный только покачал головой. — Извини, друг, но не могу. Разведи всех по домам, раз ты у них за главного. Выспись и приходи завтра. Я ничего не скажу капитану. Он упрямо помотал головой. — Как ты не понимаешь, что от этого зависит жизнь всего города? Пропусти нас! Парень покачал головой. — Извини, но я больше верю тому, что нет лекарства. Не знаю, почему, но нет. Расходитесь. Дварфу, который неведомым образом оказался рядом с Кормиком, надоело слушать их разговор. — Да пошел ты! — он взмахнул обухом секиры и треснул мальчишку по затылку. Стражник свалился на землю без сознания. По земле потекла кровь. — Вы что делаете?! — второй солдат попытался остановить их, но один против нескольких десятков человек, он был обречен. Они едва не выломали ворота. И двинулись лавиной на вход к замку Невер, где ворота и двери оказались куда крепче, чем между кварталами. Они орали и кидались на ворота ровно до тех пор, пока на площадь не прислали, по меньшей мере, несколько десятков паладинов и стражников, которые раздробили их на маленькие отряды — озлобленные, протрезвевшие, и обещавшие собраться завтра же. Кормик видел, что с ними была и та женщина, которая неведомо как пришла в«Золотую пинту». Свет Небес, так ее звали? .. Офала уже расстегнула рубашку и форменную куртку Касавира и обхватила коленями бедра — полуголая, в спущенной на пояс тонкой сорочке. — У тебя слишком много пуговиц, — пробормотала она, дергая пряжку его ремня. Касавир заткнул ей рот поцелуем и неловко стащил мундир, бросая его куда-то на пол. Офала нетерпеливо дернула в стороны воротник нижней рубашки мужчины, и наконец-то стянула ее, вытаскивая полы из штанов. Но на этот раз их отвлекли не кошмары, не слуги со срочными известиями, а гвалт на улице. Громкий звон битого стекла, грохот шагов и крики. Касавир различил за шагами и свистом характерное позвякивание железа, которое могло издавать только оружие. Разное, и в больших количествах. — Подожди, — он отвлекся от поцелуя и чуть сжал плечи Офалы, не позволяя ей продолжить его. — Ты слышишь? Она бросила быстрый взгляд в сторону окна. — Да. Плевать, — ее рука обвила его за шею, притягивая к себе. — Нет, подожди, — Касавир легко высвободился из ее объятий и прошел к окну. Холодный воздух обжигал кожу, и он набросил на плечи рубашку, не застегивая ее. Офала недовольно нахмурилась, покачивая босой ногой. — Что там? «Маску Лунного Камня» с большой натяжкой можно было назвать высоким зданием, и все же отсюда ему открывался вид на площадь, усеянную огоньками факелов. Огромная толпа ломилась в ворота Академии, часть из них пыталась попасть в замок Невер. — Великий Тир, — выдохнул Касавир, разом забыв о том, чем собирался заняться с Офалой. Вид площади, полной вооруженных людей, отрезвил не хуже ведра ледяной воды. Офала сменила заигрывающе-капризное выражение лица на серьезное и спрыгнула на пол. Тонкая сорочка сползла к ее ногам, и она накинула на плечи легкий шелковый халат. — Касавир? — Посмотри на это, — он притянул ее к окну и обнял за плечи. Офала только и смогла, что закрыть ладонью распахнувшийся рот. — Боги. Это очень плохо. Он щурился, пытаясь разглядеть, что происходит на площади. В ночной темноте, которую развеивали только факелы и фонари вдалеке, понять происходящее можно было с трудом. Кажется, раздавались крики, чтобы все разошлись. Затем в толпу людей врезался клин замковых гвардейцев и солдат стражи, и толпа начала рассасываться и бежать. — Их разгоняет стража? — Офала прижалась к нему плотнее, словно ей стало неуютно. — Кажется, да. На мгновение он подумал о той девочке-тифлинге, которую привел к Офале, чтобы спасти от голода на улицах. — Ты знаешь, где Нишка? Офала только покачала головой. — Не имею ни малейшего понятия. Касавир глубоко и тяжело вздохнул. Холодный воздух до боли обжег зубы. — Увидишь — скажи ей не соваться в эти восстания. Пусть сидит здесь или в другом месте, или лезет на крыши —, но не в гуще событий. Жизнь дороже. Крики утихали. Касавир видел, что люди расходились, хотя никак не мог подобрать к этому сборищу подходящее слово. Восставшие? Слишком громко. Хулиганы? Слишком мелко. На городской площади догорали огни последних факелов, в которых угадывались очертания стражников, уводящих людей. Возможно, по камерам, где обычно сидела самая буйная пьянь или кто-то еще. Офала втиснулась между ним и окном, отвлекая внимание — взяла рукой за подбородок и склонила голову к себе. — Ты отвлекся, — она мягко провела рукой по его щеке и слегка помассировала ладонью шею. Голос у нее звучал вкрадчиво-мягко. Касавир обхватил ее талию, с нажимом проводя по бедрам. — И тебе не страшно из-за того, что ты только что видела? Офала только вскинула на него расслабленный взгляд голубых глаз — светлых до того, что в обрамлении черных ресниц и краски они выглядели серебряными. — Страшно, — легкомысленно потянула она, сбрасывая к ногам тонкий халат и оставаясь перед ним совершенно голой. — Но у меня есть спасение. Касавир вдохнул, чувствуя, как сладко пахнет духами Офалы, и выдохнул, ощущая, что она стянула с его плеч рубашку и с нажимом провела ногтями по спине. — Я тебя иногда ненавижу, ты знаешь об этом? — он резко притянул ее к себе за ягодицы, и чуть не споткнулся, когда Офала грубо толкнула его в грудь — назад, ближе к постели. — Полегче, милый, — промурлыкала она. Касавир сел, наблюдая за тем, как она подходит ближе, давая рассмотреть себя с головы до ног — босая, с распущенными волосами, одетая только в один браслет на запястье. Короткие волосы у нее в паху тоже были темными. А потом она опустилась перед ним на колени, дернула за ремень, стаскивая на пол его штаны, и тихо фыркнула, наблюдая за вполне недвусмысленной реакцией. — Можешь говорить что угодно о ненависти, — он выдохнул, чувствуя медленное касание ее руки. — Но по тебе каждый раз заметно обратное. — Офала, черт возьми! .. — сказать ей что-то связное дальше он не смог. Офала выбила из его головы любую мысль — точнее, ее рот. — Объясни мне, что это было, — Брелейна уселась напротив него на скамью, которую обычно занимали заключенные. — Кормик, в твоих интересах сказать мне, что ты вчера напился и ничего не помнишь, и мы сделаем вид, что ничего не произошло. Он был раздражен тем, что она пыталась выдать правду за пьяную выходку. — Я не напивался, — твердо заявил он. Кормик помнил каждую мелочь, которая произошла вчера. Никакого похмельного тумана, никакого стыда, никаких размытых воспоминаний — алкоголь только очистил его разум, а не помутил его. — Я все помню, и я знаю, что лекарство в замке, капитан. Брелейна вздохнула и сердито грохнула свитком о скамью. — Ты идиот, Кормик, — в сердцах рявкнула она. — Как будто мне есть смысл что-то скрывать. «Есть, еще какой, если ты получаешь за это деньги». Брелейна тяжело вздохнула. — Ты уволен. Он подумал, что ослышался. Второй раз за сутки. Только изумленно посмотрел на нее: — Что? — он даже не был вчера слишком пьян. С четырех пинт не напьешься до отключки. Даже сегодня не чувствовал похмелья. — Какого черта? Брелейна тяжело вздохнула и только сейчас посмотрела ему в глаза. Голос у нее звучал тихо и очень зло. — А ты как думаешь? Офицер стражи, распространяющий слухи о том, как лорд Нашер наживается на чужом горе, и зовущий громить замок Невер. Сдай плащ и оружие. Ты под домашним арестом, и не имеешь права покидать ни дом, ни квартал. Он почувствовал, как ярость заполняет его горячей волной прямо из сердца. Одним рывком он поднялся со скамьи, возвышаясь над Брелейной. — Сколько вы с нас получили, капитан? Сколько?! Три сотни? Сотню золотых, а?! Дешево продались! Брелейна поднялась медленно. Голос ее охрип и звучал тихо от ярости. — Сдал форму и пошел вон. И молись, что ты покинул квартал живым. За эти слова мне положено тебя повесить. — Пошла ты! — рявкнул он, швыряя на пол плащ и тунику стражника. — Я не сделал ничего против Невервинтера! «И я плевал на твой арест». В самых страшных кошмарах она никогда не видела того, что представало наяву ее глазам. Когда стража начинала бить и рассаживать по клеткам собственный народ, желавший получить лекарство. Она молилась хоть о каком-то ответе, как найти путь среди этой тьмы. «Латандер, молю Тебя, даруй мне силу и солнце, и освети путь мой силой своей». Но ее бог погрузился в молчание. Ее силы таяли с каждым днем, и лишь спустя несколько часов истовых поклонов и отчаянных слов, ей пришел ответ. Слабый и едва заметный, и почти ленивый. Искорка по сравнению с огнем, в сиянии которого она купалась. Слезы злости и отчаяния душили ее, даже когда она попыталась провалиться в сон, и бессильная ярость, в которой она была готова перевернуть всю комнату в таверне, лишь бы найти хоть крупицу ответа. Она вновь оказалась на зачумленных улицах, по которым живые зараженные бродили, как ходячие мертвецы, посиневшие, теряющие плоть и слабым голосом просящие лекарства. Она шла среди них, плача от злобы и бессилия, потому что солнце померкло, и нежить шла среди живых, и не было ни заклинаний, ни оружия, чтобы сжечь их. Она стала еще одной тенью, всего лишь облаченной в латы, каждое слово для которой звучало, как укор. Они шептали. — Лекарства. — Пожалуйста, госпожа. Спаси нас. — Хлеба, леди. Мы просим вас. Мы просим. Их голоса сливались в единый шепот, единый шорох, и их измученные лица были самой тяжкой пыткой для воина, привыкшего защищать. От них было невозможно убежать, невозможно спрятаться, потому что живые и мертвые в сизых сумерках, на узких улицах из покосившихся домов и камня, были повсюду. — Посмотрите на мое дитя. Посмотрите. Коснитесь его, исцелите его, госпожа. Она пыталась убежать от них к храмам, где должен был быть ответ, хоть какой-то ответ. Но храмы оказались пусты. Лицо Латандера, его золотая статуя, превратилась в капризное разжиревшее дитя, пожирающее окровавленные останки. В храме Хельма жрецы касались живых людей, молящих об исцелении и защите, и те поднимались, выходя из храма уже сизыми мертвецами, бледными тенями, умоляющими о помощи. В храме Тира всех, кто мог видеть, ослепили. Окровавленные тени с провалами вместо глаз покидали темный храм. Мертвецы шептали ей на улицах. — Вы видели, леди? — Вы видели это? Шепот сливался в яростный крик боли. — Спасите нас! Спасите нас! Храмы осквернены! В храмах — чума! Свет Небес уже который день просыпалась с криком после кошмара. Набережная полнилась огнями факелов, и свет был ярче, чем днем. Пышная речь, крики одобрения — так все это происходило в фантазиях Кормика. На деле же, когда он вернулся на Полуостров после дежурства, на набережной стояли люди, сколько хватало глаз. Горели костры, кто-то делился пищей, кто-то перевязывал раны. Кто-то готовил — и откуда только взялась еда? Он ощутил себя не то тенью в этом огромном людском потоке, не то его частью, и почему-то впервые за многие дни ему стало спокойно. Здесь никто не нуждался в объяснениях — все знали, зачем они здесь, и что здесь делают. Кормик подсел к одному из костров, где горожане — два полуэльфа и дварф — были ему совершенно незнакомы, и все же они протянули ему руки для приветствия. — Здравствуй, брат, — полуэльф вернулся к прикреплению оперения на стрелы. — Ты бывший стражник? Он кивнул. — Кормик из Западной Гавани. Бывший сержант. Так и есть. — А чего это бывший? — дварф отрезал ломоть мяса от окорока перед ним и съел прямо с ножа. — Будешь? Сам засолил, лошадь сдохла, пока хранить будем — сгниет, или крысы сожрут. — Буду, — он не ел полдня, и дома не осталось даже хлеба, так что этот кусок мяса показался ему самым вкусным, что он ел за последние дни. В страже их радовали мясом последнее время нечасто. — Спасибо. — Там Халв наливает эль, — полуэльф кивнул в сторону «Золотой Пинты» и провел пятерней по белобрысым волосам. — Кое-кто даже берет. Как варит только, шельма. — Так чего ты теперь бывший, — не унимался дварф. Кормик помолчал, раздумывая, что ответить, а потом плюнул на все и решил говорить только правду. Иначе и быть не могло — и не должно. — Да я вчера был на площади ночью. Пришла стража, всем дубинами наваляла… сегодня утром уволили, — он зло фыркнул, вспоминая разговор. — Добрая капитан не верит, что лекарство в Черном Озере. — Поди оно и правда там, — дварф потер бороду. — Надо пойти да отобрать его, и все дела. Я в это верю. Кому еще наши деньги-то нужны, да и такие большие? — Верно, — полуэльф оперся на колено, оглядываясь по сторонам. — Я путешествовал изрядное количество времени, прежде чем остался в Невервинтере. Я знаю, что когда на простые вещи устанавливается такая цена — власть правителей становится тиранией. Здесь все об этом знают. Дварф нахмурился. — И я о чем. Знаешь, Кормик из Гавани, живы пока одни те, кто до войны жил неплохо… ну знаешь там, когда крысюки да тараканы по полу не ползают. Моя семья тут уже тридцать лет живет… мясо вон есть, но оно не вечно. Зимой всем городом голодать будем. Надо нам лекарство, надо. Что-то витало в воздухе. Что-то, что Кормик назвал бы общностью. А, кроме того, все на набережной были с оружием. Он посидел на пристани еще какое-то время, прежде чем увидел в толпе ту странную аасимарку, которую Халв обозвал «неуязвимой». — Эй! — он махнул ей рукой, поднимаясь. — Схожу проведать знакомую. — Будь здоров, — дварф протянул ему руку. — Дроман. Кузнец с пятой улицы. Кормик по очереди пожал руку дварфу и полуэльфам, и покинул место у их костра. Свет Небес стояла чуть подальше от основной толпы, глядя на блики в воде. Море тихо плескалось и шумело, булькая у деревянных балок. Кормик уже собирался заговорить с ней, когда к ним приблизилось двое стражников. — Бывший сержант Кормик, пройдите вместе с нами. Вы не соблюдаете домашний арест. Неуязвимая подошла ближе, выступая в свет факелов, и спросила: — А что сделал этот человек? Стражник только пожал плечами. — Он бывший офицер стражи, который принял участие во вчерашнем пьяном бардаке. И скажите этим, — он махнул в сторону всей набережной, где скопились люди, — тоже уйти. Лорд Нашер недоволен происходящим. «Вот сукина дочь. Из-под земли достанет». Он сложил руки на груди, глядя на этих двух. Он их не знал — видимо, служили где-то в другом месте. — Я никуда не пойду. Можете хоть лично Нашеру сказать об этом. Или у нас теперь сажают за правду, а? Она слушала этот диалог, понимая, что не собирается сидеть, сложа руки. Кто угодно, только не она. Она знала, что случилось прошлой ночью на площади. — Этот человек не сделал ничего. Он всего лишь потребовал то, что положено каждому живущему в городе. Если власть полна желания уничтожить тех, кого поклялась оберегать — наказания требует власть, а не люди. Он слушал ее, и чувствовал, что почему-то в присутствии этой женщины его наполняет удивительная сила. Поразительная уверенность, как будто он сам становился прямым и крепким, как арбалетная стрела, бьющая точно в цель. Кормик впервые почувствовал на себе, что аура паладина — это не сказки. Это была настоящая сила, которая могла заставить людей и горы сдвинуть. Стражник указал на нее пальцем. Второй выглядел обеспокоенно, и, обернувшись, Кормик начал понимать, что люди берут их в плотное кольцо. Они слушали. Наблюдали. — Я ничего не имею против вас обоих, но полегче с такими словами, красотка. Ты хоть поняла, что призвала сейчас к уничтожению городских властей? Она посмотрела на него прямо и очень спокойно. — Да. И если необходимо, повторю это еще раз. Если власть дарует спасение подданным лишь за золото, которого нет, эта власть бесчестна и лжива. Стражники только вдохнули. Старший из них махнул рукой. — Так. Не хочешь идти — пойдешь силой. Кормик врезал ему в нос с размаху вместо ответа. Стражник сплюнул, зашипел от боли, а второй попытался схватить его со спины, удерживая руки, и Кормик перебросил его на мостовую через бедро. — Я сказал, что никуда с вами не пойду. — Куда это вы собрались, а? — дварф, который раньше разговаривал с ним, приблизился. Один из стражников все еще сидел на земле, зажимая разбитый нос. Второй поднялся на удивление быстро. — Расходитесь все, мать вашу. Мы просто делаем свою работу. — Значит, хуевая у вас работа, — Халв плюнул на землю. — Вот настолько. — Эти люди могут рассказать, сколько нас, и что мы на самом деле тут делаем. — Незнакомый Кормику полуэльф обернулся на людей вокруг и натянул тетиву лука, направив ее в стражника. — Я стреляю. — Да вы тут сдурели все что ли?! — стражник, сидевший на земле с разбитым носом, поднялся. — Вы что, не понимаете ничего? — А че понимать? — Халв погладил лезвие секиры. — Что придут святоши Арибет и перебьют нас нахуй? Да я ее первую натяну, если она лекарство не отдаст! — он сделал характерное движение бедрами, и кто-то издал смешок. — Всех нас давайте по тюрьмам тогда, — Дроман пожал плечами. — Всех не посадите, а мы не пойдем. Я вчера был там же, где этот бывший стражник. Свет Небес выступила на шаг вперед. — Мы даем вам шанс. Останьтесь с нами и отвоевывайте с нами то, что положено. Стражник с разбитым носом только покачал головой. — Вы тут все обезумели. Думаете, что оно где-то спрятано от вас. Да никто его не прячет. Я не собираюсь нарушать присягу ради идиотов. Толпа вокруг зашумела. — Идиотов, — Халв взмахнул секирой. — Вот оно что?! — Да надоело, — никто даже сказать не успел, когда полуэльф спустил тетиву лука. Стражник захрипел, хватаясь за горло, и свалился на землю. Второй попытался что-то сказать и получил еще одну стрелу. Полуэльф обернулся на людей, которые стояли за ним в гробовой тишине. — Да хватит на меня так смотреть! Они бы то же сделали с нами, вы их не слышали что ли? Скиньте их в море, только оружие отберите для тех, у кого нет. Разговоры кончились, сами видели. Он сам не понимал, почему не чувствует ничего, глядя на эти два мертвых тела. Только горечь, что наверняка много хороших парней поляжет в такой передряге. С другой стороны — мог ли он считать хорошими людей, которые верили тем глупостям, что рассказывали? Что и лекарства-то нет, и Нашер с Арибет бедные и несчастные, последние золотые вилки народу отдали. Пока он думал, толпа сдвинулась с места. Кормик не видел, чтобы кто-то командовал. Люди просто шли вперед, и он вместе с ними, подхваченный этим потоком. Они шли неторопливо и слаженно. Прямо на площадь квартала торговцев. Без давки, будто настоящая армия, которую никто не собирал. Свет Небес шла рядом с ним и сжала его плечо. — Ты уже поднял их на борьбу, и гордись этим. Это действие, которое не должно оставаться без внимания. Это дело, которое нельзя оставить забытым. На ходу толпа продолжала говорить и то, что он слышал, уже совсем не походило на робкие фразы, которые проскальзывали раньше. Каким-то образом кругом разнеслась весть, что и паладины ордена Тира под предводительством Арибет-де Тильмаранд больше не защищают людей. И все, что случилось вокруг — не иначе как их идея.