Маньяк

Часто нам снится то, чего не хватает в жизни.

Уже который день Есения Стеклова засыпала на спине своего начальника, майора Меглина, в его собственном доме. Привычка не снимать одежды, ложиться прямо на кровать и не укрываться одеялом настолько въелись в её сознание, что она, кажется, и дома сделала точно так же, неприятно шокировав нелюбимого отца. Тот сразу бы нашел (о чем он давно подозревал) в дочери следы сумасшествия, и оказалась бы Есения в знакомой психбольнице, глотала бы таблеточки и ночами вспоминала Меглина, как единственное стоящее воспоминание в своей юной жизни. Она до мельчайших подробностей помнила свою единственную ночь в лечебнице для душевнобольных. И сейчас, положив голову на спину начальника, разморенная теплом его тела, девушка чуть прикрыла глаза и снова вернулась в комнату, где тусклый свет ламп, щербатая стена, потолок с отвалившейся штукатуркой, пролежанный матрас и жесткая, как доски, подушка. Снова вспомнила все яркие моменты, связанные с единственным настоящим, по её мнению, мужчиной, услышала собственное сбитое дыхание, увидела прикушенную губу, полузакрытые в сладкой истоме глаза и бледную худую свою руку, проскользнувшую под ткань больничных штанов. Стеклова и сейчас боялась заснуть. Не потому, что её снова начали бы мучить кошмары, в которых она поднимает карандаш и вытыкает им глаза маньяка, кошмары для нее были, пожалуй, желаннее тех других снов, которые приходят почти каждую ночь. Снов, в которых она счастлива и которые страшны своей несбыточностью. Но, тем не менее, стремление заснуть побеждает, и Есеня проваливается в долгое путешествие по обманно-счастливому зеркальному миру. Она все так же лежит на спине Меглина. Под белой в синюю клетку рубашкой видно, как мерно, в такт дыханию, поднимаются широкие богатырские плечи, точно дышит огромное неопасное море. Во сне мужчина выглядит гораздо моложе — морщины разглаживаются, губы чуть растягиваются в полуулыбке, и не имеет в своих чертах ничего, что в обычной жизни делает его похожим на маньяка. Есеня не знает, по какому поводу ей, серьезной стажерке следователя, в голову лезет такая поэтическая чушь. Может быть, потому что назвали ее в честь Сергея Есенина? Папа постарался, черт бы его подрал. Словно срединный хребет или скелет змеи — так угадывается под рубашкой позвоночник. Девушка улыбается и осторожно считает выступающие косточки длинными тонкими пальцами. Досчитав до последнего доступного позвонка, она возвращается назад, к шее, опять кладет свою голову на его спину. Пальцами нежно гладит теплую кожу под рубашкой, нащупывая шрамы, и с особой лаской останавливается на них. Каждое новое прикосновение внутри Стекловой отдается каким-то мучительным возбуждающим импульсом, прокатывающимся по всему телу. Как только девичьи пальцы находят новую затянувшуюся рану — Меглин глухо стонет, и у Есени все замирает в душе. Она подтягивается к его шее, утыкается в нее носом и счастливо дышит, ощущая одурманивающий запах. Тот самый истинный мужской запах, который так редко встречается. От Меглина пахнет алкоголем, терпким лекарством, живой энергией, острой опасностью и чем-то родным. Девушка пальцами зарывается в его волосы и затихает. Пролежав так некоторое время, она снова оживляется, подлезает ближе к мужчине и сухими горячими губами осторожно и мягко касается открытой шеи, поднимается выше, исследуя каждый миллиметр, доходит до чуткого чувствительного уха и, неожиданно для себя, останавливается. Стеклова вглядывается в его профиль, в острый нос, в подбородок, заросший красивой бородой, в закрытые глаза и прекрасные желанные губы. Внезапно Меглин переворачивается со спины на живот и, кажется девушке, хитро улыбается. После этого быстро прижимает её сильной рукой к себе и легко, но требовательно, целует. Есеня отвечает, закрывая темные колдовские глаза и руками скользя по его груди. Это приводит её в какое-то исступление, но вместе с эйфорией появляется и удивление. Ведь раньше в её снах мужчина всегда был холоден и безучастен, она сама делала все, не получая ответа. А сейчас он целует её, его рука лежит на её плечах и у них сейчас одно на двоих дыхание. Но она проснулась, она всегда знала, что такой Меглин — не более чем эфемерное создание призрачного мира. Девушка лежала на его груди и пальцем механически обрисовывала его ключицы, впадинки, шрамы. Когда Есеня, задумавшись, закрыла глаза и потянулась, то снова почувствовала себя пойманной мужчиной и снова ощутила на своих губах вкус его губ. Стало жарко. Так невыносимо жарко от горячего поцелуя и накатывающего первой шквальной волной возбуждения, что Стеклова, не совсем отдавая себе отчет, села на бедра Меглина и, не разрывая поцелуя, стала расстегивать его рубашку, руками касаться обжигающе-горячей кожи и слушать собственное свистящее дыхание. Ей уже показалось, что это явь, что сны позади и, наконец, можно отдаться тому, кого истинно любишь, только…