Легенда об архидемонах

Это было давно. Казалось, прошла целая жизнь. И в тоже время — Раввина помнила всё так, словно это случилось пару дней назад. Боль иногда была такой же, как и в тот день, накатывала неожиданно, как волна. Особенно часто это происходило теперь, когда ни Рейджи, ни первого из её любимых мужчин рядом не было. Раввина старалась поменьше думать об этом, сосредоточившись на действительно важных вещах — Повелители, воссоединившейся за многие столетия семья, её беременность от любимого мужчины. Но воспоминания накатывали неожиданно, перед сном, в моменты, когда она оставалась одна — даже если таких моментов было не особо много. И она сидела, глядя из окон своей комнаты на цветущие земли их дома, их территории — Азазель любил природу, любил растения — и вспоминала. Она всегда знала, кто она есть. Последнее, от того — самое совершенно создание своего отца. Азазель был горд, любил свой трон и любил себя, а от того любил свою семью. Хотя, тогда любовь была, пожалуй, слишком громким словом. Азазель не отпускал своё, не позволял, чтобы его прямым созданиям причинял боль. Он ненавидел слабость и предательство, но любил поклонение себе. Раввина неизменно приходила к выводу, что её отец любил свой трон. А своих сестёр, брата и детей он тоже любил, и почти также сильно. «Мы то ― что он создал по своему образу и подобию, ― думала она. ― А как можно не любить своё отражение?» Она всегда чувствовала эту связь. Зная, как она появилась на свет, Раввина всегда ощущала себя особо близкой к отцу. Последнее его создание, любимое. Она всегда угадывала его мысли, думала почти как он, размышляла, как отец. Всегда была ему верна и во всех важных вопросах разделяла его мнение. Она никогда не забывала, что всё, что у неё есть, включая её саму, есть только потому, что Первородный демон этого захотел. И Раввина знала, как был устроен их мир. Знала о том, что Первая кровь решила создавать другие расы, получив благословение своего Повелителя, они множили и расширяли Мир Демонов. Знали, что существует Небеса, которые закрылись ото всех и вся. Знала, что существуют Небожители, те, кто закрыл Небеса и остались там. Кто-то, правда, как утверждали старшие, спустились на землю, но потеряли почти все свои силы, и в большинстве своём жили тихо и удалённо. Раввина никогда не видела никого из них. До того вечера. Она не была вампиром тогда и не знала, что когда-то придётся родится от союза сверженного Повелителя и чистокровной вампирши. Да что там, сама мысль, что Повелителя мог кто-то победить вызвала бы сначала смех, а потом — ярость, что кто-то мог вообще мог предположить проигрыш их великому Повелителю. Позднее она не хотела думать о том, как всё случилось, и как жестко они ошибались. Азазель часто поднимался на землю. Любил наблюдать за людьми, их порочностью, решениями. Любил смотреть, как они развиваются, за их творениями. Любил природу — то немногое, что осталось из того времени, как он появился. ― Даже если она меняется, ― говорил он. — Это всё равно то, что я застал, когда был создан. Она развивается, становится другой, но у неё те же корни. Это всё та же земля. И в то время они жили на земле. Семья Прародителей расширялась, они стали пытаться создавать свои расы, строили то, что потом стало Миром Демонов, и Азазель не особо интересовался этим «ремонтным шумом», а потому выбрал быть в Мире Людей. Раввина не знала, чем занимались другие. Они периодически пересекались с Фридом, и с другими членами семьи она виделась во время совместных трапез и прогулок, но не более того. Абаддон создала Вельзевуля и развлекалась со своим созданием. Бельф и Соннелон пропадали где-то далеко. Фрид путешествовал. Азазель наслаждался тем, чем хотел. И Раввина как-то осталась сама по себе. Она жила в Турции. Обычно Раввина таким не занималась, но к ней обратился господин, желающий построить великую империю, завоевать многие земли, предложив в обмен всё, что архидемон только захочет, и она согласилась. Пока великая империя история строилась, Раввина веселилась на поверхности. Много разных личностей, которые могли стать великими, гаремы, праздники, государство. Раввина завладела там новым телом — которое было крайне похожи на ту, которая родилась у Азазеля и Беатрис, разве что волосы были темнее — и наблюдала за всем происходящим. Вечерами она совершала долгие прогулки по жарким уличкам Турции. Постепенно, она исследовала весь город, и в тот вечер, когда почти была вынуждена смириться с тем, что ничего нового она не увидит, Раввина увидела их. На Никею, город на восточном берегу озера Изник, уютно расположившийся в просторной долине, величаво опускалась ночь. Щедро усеяв свой путь мерцающими звездами, она распахнула бархатные чёрные крылья, обнимая притихший в напряжённом ожидании мир. Превратила город в пугающий и мрачный лабиринт кривых улочек и узеньких переулков, в которых таилась опасность. В призрачном свете восходящей на небосвод луны Никея выглядел потускневшим и словно бы сжавшимся от страха. Это отчётливо ощущалось в том, как настороженно щетинились зубчатыми стенами древние замки, и в том, как испуганно дома и дворцы жались к мечетям. Над городом повисла гнетущая тишина. На улицах, освещённым тусклым, будто бы дрожащим от страха, светом фонарей не было ни припозднившихся прохожих, ни экипажей. Их было пятеро против него одного. Пять демонов, скрученные, скрипучие, порыкивающие. Раввина с некоторой досадой поняла, что это сбежавшие эксперименты Первой крови. Они, конечно, мало говорили о своих неудачах, но семья архидемонов знала, что иногда вместо гордых, сильных красавцев-демонов у них выходило что-то такое. Нечто, что даже стоять прямо не могло, только вот так — скручено, на полусогнутых ногах. Создания без какого-либо интеллекта, рассудка и разума, без способности мысли, ведущие только одним — инстинктом жрать. Один такой демон представлял угрозу для живого, а уж пять. Всё равно что оказаться в окружении диких животных. Только если против зверей можно было использовать хоть какую-то защиту — оружие, силу, да и просто иметь возможность сбежать, то против этих созданий такое казалось невозможным. Сама возможность спастись — невозможно. Но он… он стоял крепко. Спокойный взгляд уверенных серых глаз сразу зацепил Раввину, и она с интересом подалась вперёд из темноты деревьев, наблюдая за схваткой. Он был высок, строен и обладал спортивным сложением. Его подтянутую и тренированную фигуру подчёркивала довольна простая одежда: высокие сапоги на шнуровке, брюки чёрного цвета, тёплый свитер и чёрный жилет с карманами, в одном из которых помещались серебряные часы на цепочке. Дерево бросало густую тень на лицо незнакомца, обрамлённое длинными, до плеч, чёрными волосами, не позволяя как следует рассмотреть глубокие серые глаза, тонкий нос и полные твёрдые губы. Демоны рычали, скулили, кружили вокруг них, но близко не подходили. Косые лучи луны высвечивали деревья, бросая на замершую от страха землю длинные тени. Раввина попыталась понять, кто перед ней — демон, один из удачных созданий Прародителей, или земной колдун? Энергетика мужчины не подходила ни на того, ни на другого. Наконец, один из демонов, видимо, совсем обезумив от голода, бросился вперёд, низко закричал, зарычав. В полёте его тело вытянулось, став почти в два метра длинной, оскалил пасть с двумя рядами острых зубов. Раввина уже приготовилась к тому, что сероглазый мужчина сейчас встретит свой довольно болезненный конец под омерзительное чавканье демонов, и задумалась, не вмешаться ли, как вдруг… Мужчина только чуть завёл назад ногу. Он поднял руку и неожиданно крепко ухватил демона, летящего на него, за морду. У мужчины были большие ладони, и он уверенно сжал пальцы на чёрном рыле. Тот тут же впился в руку, за которую его держали, но неожиданно из его пасти вырвался голубой огонь. Раввина изогнула бровь, но даже с такого расстояния почувствовала то, как мог обжечься этот свет. Ей стало неуютно. Она стояла на приличном расстоянии, но ей показалось, будто она сама горела. Это оказалось неожиданно больно. Раввина за многие столетия уже забыла это чувство. Через всё тело словно прошла молния, жгучее и проникающее ощущение, которое быстро переросло в глубочайшую, сжимающую боль. Кожа раскалывалась, и, казалось, что весь огонь на свете сосредоточился сейчас в одной точке. В Раввине. В этом мгновении время будто замедлилось, и каждый миг тянулся, увеличивая остроту боли. Жар буквально пожирал её, вызывая страх и отчаяние. Она никогда не чувствовала такой силы. Даже не встречала. В самом начале её появления на земле, Повелитель-отец мог причинять боль, воспитывая, но эта сила была иной. Азазель был силён, но этот огонь… Он был чем-то новым. Неизвестным. А от того — особо опасным. Раввина вздрогнула, повела плечами, и фантомная боль исчезла. Она в удивлении посмотрела на мужчину, который, за это краткое мгновение расправившись с демоном, небрежно стряхнул пепел с рук. Брезгливо посмотрел на тёмные пальцы и снова поднял серые глаза на окружающих его демонов. Они, наделённые только примитивными инстинктами, явно удивились такой быстро расправе над членом стаи и почувствовали опасность. Странно, что только сейчас. На него бросился второй, и мужчина справился с ним также быстро, как и с первым. Третий успел навалиться на спину и укусить в плечо, и хотя Раввина представляла, как это больно и неприятно — она видела, как кривился от боли нынешний глава семьи Первой крови, когда его шрамы от укусов неудавшихся экспериментов начинали болеть и кровоточить. Но мужчина перед ней даже не поморщился. Он схватил демона за шкирку, сильно рванул, так, что в пасти чудовища остался часть его плеча, и уничтожил его также, как и первого. Вскоре от всех пяти демонов осталось только несколько кучек пепла, грязь на руках мужчины, да окровавленный укус на его плечах. Мужчина тяжело выдохнул и опёрся на ближайшее дерево. Раввина решила, что это лучший момент, чтобы появиться. Она как можно тише спустилась со склона, в кустах которого притаилась, и появилась сбоку от мужчины, но держалась всё-таки на расстоянии. В конце концов, он мог быть и не таким уставшим, каким казался, и Раввина уже оценила, каким хорошим воином он был. ― Нужна помощь? ― стараясь звучать игриво, но не теряя настороженности, спросила она. Мужчина перевёл на неё взгляд, и Раввина на секунду запнулась. Его серые глаза… Она никогда не видела таких глаз. Голубые глаза их семьи считались совершенно особенным, ни у кого не было таких глаз. Глаза Первой крови и других демонов отличались от людских, но синие глаза являлись их отличительной меткой. И только сейчас, глядя в эти серые глаза, Раввина подумала, что впервые она видела того, чья красота глаз могла сравниться с красотой глаз её семьи. Серые глаза, холодные, как звёзды, такие же далекие и мрачные. Словно утренний туман, окутывающий холмы в полудреме, и при этом глубокие, как бурное море, как небо перед дождём. Они сияли холодным стальным светом, как зимнее небо. В этих глазах застыли Небеса. Небеса… ― Ты Небожитель? ― вдруг догадалась Раввина. Мужчина оглядел её, и его губы едва заметно скривились. Раввина не обиделась. Если она была права, то неприязнь к ней была у него где-то на генном уровне, если у Небожителей вообще были гены. И тем не менее, Раввина порадовалась, что выглядела хорошо. Темноволосая, высокая, стройная женщина в чёрной обтягивающей одежде, с пронзительными синими глазами и светлой кожей. ― Я не нуждаюсь в помощи архидемона, ― спокойно отозвался мужчина и попытался выпрямиться, чтобы гордо стоять перед ней, но закашлялся, и из его рта вылетели ошмётки крови. ― Эти твари бывают ядовиты, ― проговорила Раввина и подошла к нему ближе. Мужчина нервно дёрнулся в сторону, но вдруг побледнел и замер, ослабленный. ― Аккуратнее. ― Иди своей дорогой, демоница. ― Меня зовут Раввина, ― дружелюбно заявила она. Мужчина покачал головой и отвёл взгляд. От неё пахло падением. Настоящим, духовным и физическим. И всё-таки она была невероятно красивой. ― Давай я посмотрю на твою рану, ― предложила она ещё раз. ― Судя по всему, ты покинул Небеса, или тебя скинули, поэтому укус демона может убить тебя. Ты ослаб, и умрёшь, если не дашь мне ничего сделать. ― К чему созданию Азазеля помогать мне? ― недоверчиво проговорил мужчина, держась за плечо. ― Мне лестно, что ты знаешь, кто я, ― все с той же улыбкой проговорила Раввина. ― Я всё ещё готова помочь. А зачем, к чему и почему… ― её глаза сверкнули. ― Я никогда не видела таких, как ты. Я не против спасти твою жизнь хотя бы ради того, чтобы немного поговорить. Серые глаза напротив казались настороженными. Раввина безо всякого напряжения или испуга смотрела на него, а мужчина в ответ внимательно изучал демона. У неё было спокойное, ничего не выражающее лицо, без тени раздражения. Казалось, она почти наслаждается происходящим. Лишь несколько прядей тёмных волос выбилось из причёски и упало на лоб. ― Я — архангел, ― сказал он наконец. ― Меня зовут Галдриэл. ― Меня зовут Раввина, ― улыбнулась она. ― Ты знаешь, кто я. ― Знаю, ― выдохнул Галдриэл и замолчал. Раввина с интересом оглядела его. Как и она, он сейчас выглядел как человек. Высокий, сильный. Одни глаза выдавали в нём кого-то более сильного, неземного. Совершенно нечеловеческие глаза, сверкающие, как звёзды в тумане. Он, судя по всему, ждал от неё каких-то действий, возможно, нападения. Сами напавшие демоны не особо его потрепали, но укус начинал болеть — возможно, тварь была ядовита, а использование своих сил несколько ослабляли. Он даже не мог перенести себя из этого места, и мог ― Чего ты ждёшь? ― наконец не выдержал он. Раввина отвлеклась от разглядывания оппонента. ― То есть? ― Почему не убьёшь меня сразу? ― нетерпеливо проговорил Галдриэл, глядя на Раввину устало и раздражённо. Архидемон громко фыркнула. ― Я сказала, что мне интересно с тобой поговорить. Это как-то не вяжется с тем, чтобы убить тебя, не находишь? ― То есть, ты не убьёшь меня? Раввина не сдержалась и рассмеялась, качая головой. ― Какие вы, ангелы, забавные, ― не прекращая улыбаться, сказала Раввина. ― Мне казалось, вы должны быть умными. Галдриэл тщательно подумал, прежде чем ответить. ― Я больше не архангел, не ангел, ― ответил он. ― И почему ты так удивляешься моему вопросу? Демон убил ангела — это естественно. ― Я никогда не встречала ангелов, ― терпеливо повторила Раввина. Удивление? Шок? Нет, слабовато. Такое короткое слово, состоящее всего лишь из трёх букв, вряд ли может передать все те чувства, которые Раввина испытывала в этот момент. Ангел, архангел. Настоящий небожитель, невероятно. Здесь, пожалуй, было нужно какое-то более точное определение, но мысли путались, мешая подобрать подходящий эпитет, фразу, словосочетание… Да хоть что-то, способное помочь выразить эти ощущения. Галдриэл смотрел на неё каким-то тупым, озадаченным взглядом, и Раввина поняла, что он, вероятно, начинает слабеть из-за укуса, и куда хуже соображает. Он щурил свои серые глаза, словно ему было непросто рассмотреть её. Он опёрся спиной о дерево, стараясь стоять прямо. ― В левом кармане моего пальто есть клинок, ― сказал он неожиданно. ― Я не могу его достать, я уже почти не чувствую эту руку. Достань его и приложи к ране. Глаза Раввины жадно блеснули, когда он сказал «клинок», но Галдриэл предпочёл не обращать на это внимание. Ему было не так уж и важно, выживет он или нет, если архидемон решит убить его — он не сможет, та и не станет сопротивляться. А если поможет… Что же, в его спокойной, размеренной жизни появится хоть что-то интересное. Раввина подошла ближе, прижалась плечом к его плечу и вытащила клинок из кармана. С интересом рассмотрела. Он казался самым обычным, но красивым — тонкое, длинное белое лезвие с серебряными узорами и серебряное рукоятью. Клинок легко лёг в ладонь, но Раввина недовольно поморщилась, ощутив, как лезвие тут же начало несильно, но весьма неприятно сжечь кожу. Она чуть перекинула клинок из рук в руки. Галдриэл протянул ей свои перчатки. Раввина надела их, хотя сомневалась, что простое изделие из кожи животного, или из чего там были эти перчатки, но в них клинок и вправду ощущался менее обжигающим. — Это клинок небожителей, ― сказал Галдриэл спокойно. ― Он убивает мне подобных, тебе подобных, и всех других тварей, но безопасен для людей. Приложи его к моей ране, он выжжет яд из раны. ― Забавно, ― сказала Раввина и сделала так, как Галдриэл просил. Ему явно было больно. Раввина ощущала вибрацию клинка и через перчатки, ощущала, как тот жжёт, а уж что чувствовал небожитель страшно было и представить. Едва она прижала лезвие к его ране, та зашипела, заискрилась. Неприятно запахло паленной плотью. Галдриэл не издал не звука. Когда Раввина отняла клинок от раны, на месте укуса остался большой, некрасивый ожог какого-то чёрно-красного цвета. Раввина поморщилась. Она никогда не была особо чувствительной, спокойно выносила виды самых разных ран и обожжённую плоть видела не один раз. У Соннелона это был самый эффективный способ лечения. И всё-таки, из всего это был самым неприятным. Этот запах въедался, казался, в кожу, в одежду, в волосы, и избавиться от него ещё долгое время было невозможно. Он начинал проявляться с остро-древесными, термическими нотами, как будто в воздухе внезапно возникла смесь жгучего дыма с обугленными остатками какого-то материала. Эта смесь пронзала носовые пазухи, вызывая мгновенное желание отстраниться. Затем запах, как боль, усугублялся — он становился более душным и массовым. Небожитель перед ней с трудом выпрямился. Он чуть потрогал укус, посмотрел на чёрный пепел, оставшийся на его пальцах от прижжённой раны, и кивнул. ― Я благодарю тебя, ― сказал он, глядя в синие глаза Раввины. Ангел был бледнее, чем до того, стоял непрямо, опираясь на дерево позади себя, но даже так умудрялся выглядеть гордо и достойно. Раввину это заинтересовало ещё больше. Она задумчиво покрутила клинок. ― Впервые вижу такое оружие, ― честно призналась она. Абаддон со своим созданием Вельзевулом увлекалась коллекционированием разных орудий, и созданных смертными, и демонами. Первая кровь весьма активно поддерживала сестру своего Повелителя в этом увлечении, периодически поставляя ей новые виды оружия, созданного ими. И Раввине часто попадалась эта коллекция на глаза — младшая тётушка редко умела сдерживать свой восторг и вести себя тихо, и племянница частенько оказывалась одной из первых, кому демонстрировали пополнение коллекции. У Абаддон было все существующие оружие из всех возможных миров. И совершенно точно не было такого клинка. ― Это клинок небожителей, ― спокойно повторил Галдриэл. ― Мы создаем их из тел наших павших воинов, закаляем небесным огнём. ― Из тел павших воинов? ― удивлённо переспросила Раввина. ― Вы создаете оружие из трупов? Галдриэл поморщился. ― У нас не остаётся трупов, у нас остаётся сущность, ― объяснил он. ― Бестелесное и неприкаянное. Из неё мы и создаём подобное оружие. Раввина посмотрела на клинок в своей руке с новым выражением. Поразительно. У неё в пальцах сжато оружие, которое было сделано из останков небожителей. Галдриэл повёл плечами. Поднял руки, покрутил шеей, проверяя, возвращается ли чувствительность к конечностям, владеет ли он своим телом. Раввина заметила, что прижжённый укус начал понемногу светлеть, пепел от ожога всё ещё оставался на коже ангела, но сама рана понемногу розовела, разглаживалась. ― Я не создам вам проблем, ― сказал он вдруг церемониально, внимательно глядя на архидемона перед ним. ― Я здесь не из-за вас и не желаю ссориться с семьей Азазеля. Я просто хочу… спокойно пожить здесь некоторое время. Я выбрал этот город, не думая, что наткнусь здесь на семью Первородного демона. ― Другие небожители послали тебя с каким-то поручением? Раввина мало что знала о жизни небожителей, из всей семьи только отец встречался с ними, даже Бельф и Соннелон, следующие по старшинству, не застали это общение. Но она предполагала, что их иерархия и условия существования могли быть такими же, как и у них, или быть хотя бы приближёнными к тому. Но Галдриэл неожиданно качнул головой, и на его лице отразилась неприязнь. Слишком сильная и слишком личная. И это — по отношению к своим собратьям, а не к демону перед ним. ― Небожители больше не союзники друг другу, ― сказал он неожиданно. ― Мы защищаем Небеса, наш уклад жизни и тайны, но не более того. Любой, кто решает ступить на людскую землю, больше не может вернуться. ― И даже зная это, ты всё равно решил уйти из своего дома? Галдриэл посмотрел на неё, и Раввина поняла, что больше отвечать на вопросы он не станет. Проявленная щедрость и так была не актом дружелюбия, а благодарностью за спасением, за то, что не добила. И, возможно, совсем только немного — уважением к её положению. Они, конечно, находились на разных полюсах этого мироздания, но так или иначе оба были сильными противниками, и Галдриэл не мог не уважать это. Если он покинул Небеса, зная, что никогда туда не вернётся, причина наверняка была веская. А потому и к архидемонам мог относиться проще. ― На этом мы закончим, ― сказал он властно и спокойно, наконец-то сумев выпрямиться. ― Я благодарю тебя ещё раз. Отдай кинжал, и я исчезну из города, не стану мельтешить перед глазами твоей семьи. ― А из чего сделаны перчатки, которые ты мне дал? Галдриэл устало закатил глаза. Стало очевидно, что демон просто так не отпустит его, желая утолить своё любопытство, но Галдриэл не особо хотел о чем-то разговаривать. Рана заживала, но он чувствовал себя усталым и вымотанным, хотелось лечь и отдохнуть, а не разговаривать с кем-то. Но Раввина, полная сил, явно его план не разделяла. ― Я сказал, что мы закончили, ― повторил он. ― Отдай мне кинжал и позволь уйти. Её синие, цепкие глаза, внимательно пробежались по ангелу от макушки до пят, и этот взгляд не сильно понравился Галдриэлю. Словно он был товаром на прилавке, или экзотическим привезённым зверьком на потехе благородной госпоже. ― Ты можешь оставаться в городе, если не станешь мешаться, ― проговорила Раввина, милостиво улыбнуться. Она посмотрела в его озадаченные серые глаза и довольно рассмеялась. Галдриэл сделал шаг вперёд, но ни один мускул не дрогнул на её лице. ― И клинок я оставлю себе. ― Он принадлежит мне. ― Я спасла тебя, птенчик. Будем считать, это моя плата, ― Раввина хитро подмигнула озадаченному ангелу и кокетливо улыбнулась ему. ― И чтобы всегда помнить, как я спасла небожителя. И, послав Галдриэлю воздушный поцелуй, она исчезла. Порыв ветра ещё секунду шуршал чем-то, напоминающее её платье, но ангел остался в этом парке в гордом одиночестве, в размышлениях о том, что случилось. Разумеется, первым делом она направилась к отцу. Не имело значение, что этот ангел говорил, Азазель должен был знать, что в одном городе с его семьёй находится небожитель. Раввина ожидала любую реакцию от своего Создателя и Повелителя, когда она рассказала об ангеле и продемонстрировала клинок и перчатки, но не то, что Азазель вдруг мягко, негромко рассмеётся. ― Поразительно, ― сказал он, крутя в руках клинок. ― Я столько веков их не видел, и вот так просто заметить одного в людском городе…. И вправду, у Небес проблемы. ― Ты встречался с ними ещё до всех нас? ― осмелилась спросить Раввина, и Повелитель кивнул, благосклонно настроенный на беседу. ― Меня самого создал их извечный противник, и они хотели быть уверенными, что я не стану атаковать Небеса, ― рассказал он. ― Я заверил, что меня интересует только мой собственный мир, да и люди. Ты знаешь, дочь моя, небожители не особо любят людей. Мой создатель был любимцем небожителей, и его изгнание из-за людей их не особо порадовалась. Когда Властитель небес и мой создатель уничтожили друг друга, Небеса закрылись. Я встречал некоторых, которые решили ступить на землю, разочарованные своим существованием. Они живут закрыто, обособленно, и тот, кто ушёл — ушёл навсегда. Вероятно, встретившийся тебе небожитель решил, что на земле ему будет лучше. ― Галдриэл обещал не доставлять неудобства, ― сказала Раввина, посчитав это важным, сама не зная почему. ― Он может покинуть город, если мы попросим. ― Единственное, чем он может нам угрожать ― этот клинок, ― сказал Азазель, показав дочери оружие. Раввина не могла не восхититься своим отцом в это мгновение. Она сожгла себе все руки за несколько коротких мгновений, что держала его, и поднесла отцу завёрнутым в ангельские перчатки, а Азазель вот уже которую минуту держал его голыми руками, и даже если клинок жёгся — Повелитель ничем этого не показывал. ― А он у тебя… Правда, я могу оставить его у себя, чтобы ангел не пришёл к тебе за ним… ― Я буду аккуратна, ― ответственно заявила Раввина, в глубине души, сама этого ещё не понимая, желая снова увидеть этого ангела. Отец улыбнулся ей и вернул кинжал, завернув его в перчатки. Он, в отличие от неё, всё понимал. Она спасла ангела. Семья не то, чтобы была против, но изрядно удивилась. Узнав новости за семейной трапезой, они все поспешили высказать свои предложения, что с этим можно было сделать. Фрид, досадливо поморщившись, сказал, что ангела надо убить, тем более раз у них орудие, способное это сделать. Бельф хотела, чтобы Галдриэл ушёл, раз предлагал. Соннелон спросил, можно ли забрать небожителя на эксперименты — у него никогда не было такого экспоната. Одна Абаддон — даром что ли была любимой сестрой Повелителя — сказала то, что дочка Азазеля хотела услышать. ― Этого ангела встретила Раввина, она его спасла, она забрала его оружие, и она с ним говорила — значит и его судьбу решать должна она, ― заявила младшая сестра всего семейства, и прежде, чем кто-то успел бы возразить, Азазель поддержал её. ― Я тоже так думаю, ― сказал он, и после этого обсуждение уже точно было закрыто. ― Моя дочь, ваша Верховная Правительница, хороший воин, умна, аккуратно и осторожна, ― он посмотрел на Раввину своими синими глазами и улыбнулся уголком губ. ― Делай то, то считаешь нужным. Ангел Галдриэл ― твой, разбирайся с ним так, как захочешь. Только береги себя. ― Непременно, отец, ― улыбнулась Раввина довольно, низко склонив голову в знак благодарности и уважения. Фрид фыркнул, всем своим видом показывая, что он думает о разрешение Раввине играть и действовать, как она хочет, но вслух возникать больше не стал. Прежде всего, уважал отцовскую волю, да и глупо было отрицать — Раввина была воином, каких мало. Их прекрасная королева, воин с ревностным сердцем, с драгоценными медными прядями. С холодной, будто лёд, кровью и каменным сердцем. Уж с одним ангелом она могла справиться. И теперь, зная, что в этом городе есть ангел, Раввина не могла держаться в стороне. Она появлялась рядом с ним то тут, то там, смеётся, дразнит, улыбается. Сначала Галдриэл стойко не обращает на неё внимание, потом косится с опаской — в конце концов, у неё осталось орудие, способное убить его. Но Раввина только смотрит, особо не приближается, и что она хочет становится всё менее и менее понятно. Она просто развлекается, просто следует за ним, смотрит, наблюдает. Она… Галдриэл некогда был одним из главнокомандующих ангельской армии, и не по чину ему в этом признаваться, но Раввину он побаивается. Он видел некоторых других членов её семьи — демона насилия Фрида, гения-отравителя Соннелона, мстящую Бельфегор, и их не боялся. Но, по чести сказать, и они мало интереса к нему проявляли. А она… Она кружит рядом, не приближается, но наблюдает. Он слышит её смех, если что-то кажется ей забавным. Слышит, как высокомерно она фыркает. Ловит сияние её синих глаз. Ему бы в пору убить самонадеянную Верховную Правительницу демона, использовать одну из подвернувшихся возможностей, но он знает, что не получится. Раввина может вести себя легко и развязано, но она не дура. И сейчас Галдриэл ей точно не соперник. Он пользовался каждой подвернувшийся случаем, но Раввина могла строить из себя дурочку, но отнюдь таковой не являлась. Верховная Правительница, воин, королева. Последнее, оттого считавшееся совершенным и любимым созданием Азазеля. Кем бы она была, если бы ушедшей с небес по своей воле ангел смог навредить ей? Да и кроме того… С ней интересно. То, как она улыбается, как смеётся, то, как наблюдает за ним со стороны, даже не пытаясь скрывать. Галдриэл озабоченно хмурится, не зная, что с ней делать. Она играет с ним, а Галдриэл, к собственному стыду, не может избавиться от мыслей о демоне. Правда, он оправдывает себя тем, что потенциального противника надо знать очень хорошо. Ещё когда Галдриэл увидел её в первый раз, то понял, что перед ним птица отнюдь не низкого полёта. Справится с этой птичкой, или хотя бы посадить её в клетку будет отнюдь не просто. Раввина не среднестатистический демон, за которую некому заступиться. Она — Королева, Верховная Правительница. Эта женщина фельдиперсово разодета, вульгарно накрашена и от неё исходит запах падшей женщины, — терпкий, тяжёлый аромат вседозволенности, распущенности и прямо-таки опьянения собственной властью. Эта женщина лярва. И поэтому её надо уничтожить. А Галдриэл лишь наблюдает за ней так же, как она за ним. Ангел объявился у неё спустя неделю. Когда сзади раздался шелест крыльев, Раввина даже не обернулась. Она, наверное, поэтому и взяла его клинок, потому что знала, что Галдриэл придёт за ним. Он не разочаровывает. Ангелы кажутся такими предсказуемыми. О его приходе возвестил треск огня в камине и откровенно мелодраматичные раскаты грома за окном. И вот он был здесь, спокойный и угрожающий, нарушающий её личное пространство. Его глаза были холодные и пустые, и ей не верилось, что это тот же ангел, которого она недавно спасла, и который несколько помог ей, чему оба были удивлены. Хотя казалось, их обоих уже ничего не может удивить. То, что он пришёл вот так просто, нашёл её и застал, честно сказать, неожиданно, не особо понравилось, но Раввина всё равно растягивает ярко накрашенные губы в зловещей усмешке, тем самым пытаясь разрушить маску холодности. Пусть знает, что она его не боится. — Я думаю, у тебя осталась одна моя вещь, — произнёс он, и голос его напомнил наждачную бумагу. Раввина почувствовала, как мурашки пробежали по всему её телу от этого голоса. Давно с ней такого не бывало. — Ты это имеешь в виду? — Раввине доставляло удовольствие дразнить Галдриэла, с ухмылкой вертя в руках клинок и наблюдая, как он отражает свет. Она чувствовала себя странно, держа в руке что-то древнее и смертельно опасное, явно непредназначенное для неё. Но от этого так весело. Давно она не играла так, забытые чувства веселья просыпались в ней. — Да, — ангел подошёл ближе, и Раввина еле сдержалась, чтобы не сделать шаг назад, как велели ей инстинкты. — Отдай мне. ― Думаю, нет, ― протянула она, и в этот раз ангел не растерялся. Он сделал шаг вперёд. «Ладно, я напряжена, ― подумала Раввина. ― Может, даже напугана отчасти. Но этот испуг сродни адреналину, который чувствуешь, когда прыгаешь с большой высоты. Этого чувства я точно не боюсь». ― Я спасла тебя. Неужто тебе так жалко? ― Я сделал ошибку, когда позволил тебе забрать его, ― процедил Галдриэл. ― Отдай мне его, демон. ― Демон? ― Раввина, будто в оскорблении, изогнула бровь. Она уже давно перестала обращать внимание на подобное обращение, кроме того, он просто обозначил её сущность. ― Скажи мне то, чего я не знаю. И если решил уже высказываться о моей сущности, будь добр делать это правильно. Архидемон. И, нет, — клинок не отдам. Галдриэл впился в неё взглядом, который вполне можно было охарактеризовать как «яростный», если он вообще был способен на такие эмоции. Раввина не знала, могут ли ангелы в целом испытывать такие чувства, но эмоции в серых глазах были близки именно к этому чувство. Галдриэл же думал, почему с этой не могло быть также просто, как с остальными? Он встречал некоторых разумных демонов, некоторых убивал. А она, Раввина… Что не так с ней? Все женщины-демоны расчётливые и хладнокровные суки. Демоны не дышат, демоны не живут, демоны не могут поступать по совести; ведомые своими собственными желаниями, они, однако, порой оказываются честнее ангелов. Галдриэл понял это в своё первое близкое знакомство с этими существами. И с тех пор необыкновенное чувство любопытства захлёстывает ангела. Демоны не могут любить, но эта женщина, и вся их семья, насколько он наслышан о них, испытывает к своей семье искрение чувства. Да и если этого мало: она спасла его, поступила… по-человечески. И Галдриэлю приходит мысль, что демоны не такие, какими он их представлял. Точнее, не все. — Что ты сделаешь для того, чтобы я отдала клинок тебе, птенчик? ― ласково спросила Раввина. ― Девушка должна иметь некоторый стимул, птенчик. «Прекрати меня так называть» ― хотел сказать Галдриэл, потому что, святые Небеса, он не птенчик, но… Но как и Раввине, ему весело. И впервые за многие столетия он ощущал нечто подобное. Испытывал такое чувство. ― Что ты хочешь? Раввина улыбнулась. ― Угадай. Целоваться Галдриэл умеет — Раввина поняла это, когда он внезапно приблизился, а демон неожиданно оказалась прижата к теплому телу ангела. Она рассмеялась сквозь поцелуй и захотела спросить, чем он занимался на земле после своих Небес, что научился такому, но ангел целуется слишком хорошо. Он знает, как надо её обнять, как касаться губами её губ, как вдыхать и выдыхать с такими сексуальными звуками, чтобы у неё перехватывало дыхание. А у Раввины давно не перехватывало дыхание. Ни один реальный мужчина, ни одно другое существо не могли сравниться этим «невинным» ангелом Божьим, который с силой прижимает её к себе и трахает её рот своим языком так, что волей-неволей становится интересно, кто его такому научил. Но Раввина знает точно, что может научить ещё большему. У невинных мальчиков есть одна особенность: они быстро учатся. Раввина точно знала, что Галдриэл из таких. Оторвавшись от её губ, он выжидающе посмотрел снизу-вверх своими серыми глазами, не зная, что делать дальше. Контраст заводит. Взрослый, хорошо сложенный мужчина, а во взгляде — незамутнённый ангельский интерес, смешанный с зарождающимся вожделением, и не заданный вопрос, на который она знает ответ. И эта мысль смешит демона, прежде чем… ― Клинок. Раввина рассмеялась. Галдриэл не мог не признать, что ему нравился этот звук. Уже да. А Раввине будто нравится это делать: рушить все его убеждения, всё то, в чём он был свято уверен. Впрочем, Галдриэл не удивился бы, узнай, что ей и вправду нравится, и это всё — просто хорошая пытка. И смех демонов так же теперь звучит для него по-другому. Ангелу теперь начинает казаться, что ему нравится её смех. Галдриэл слышал его раньше. Дем… Раввина смеялась так громко и часто, что её настроение можно было понять только услышав этот звук. В отличие от других демонов, её смех как будто всегда был наполнен теплом и заботой. Ангел понимает, что это верх глупости, но не может не наслаждаться этим звуком. Они, на самом деле, столько дней находятся близко с друг другом, а клинок всё ещё у неё. Галдриэлю стоило прекратить врать себе. Он пришёл не за клинком. Он пришёл к Раввине. ― Нет. Ответ был ожидаем. Ангел вздохнул, а Раввина опять потянулась к нему. Это было сумасшествие. Одно это слово читалось в глазах каждого члена семьи, и только отец всё улыбался своей дочери и просил быть осторожнее. Дядя и тёти, даже вечно мрачный Фрид, боялись, что в одно мгновение Галдриэл не выдержит и убьёт её. Но правда был в том, что он… он даже не пытался. ― Может, хочет, чтобы Раввина перешла на сторону Небес и открыла ему обратную дорогу? ― со смехом предположил Соннелон. ― Мы всё ещё не знаем, почему он оказался на земле. Соннелон, разумеется, всерьёз не верил в это предположение и высказал его просто, чтобы повеселиться. Получилось. Раввина смеялась над этим ещё долго. Даже Повелитель улыбнулся. Он, как любой отец, полностью доверял своей дочери и занял позицию «Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не плакало». Раввина была, пожалуй, единственной, кому он мог простить связь с ангелом. Проходили дни, они складывались в недели, в месяцы. Казалось, Раввине было в пору оставить ангела. Но она этого не сделала. Каждый раз отмалчиваясь, вновь и вновь проводя время с Галдриэлем. Он, узнав о шутке Соннелона, с чуть печальной улыбкой заметил: ― Тут ещё надо посмотреть, кто кого на чью сторону склоняет. Раввина не видела ничего опасного, и Бельф, их главная мастерица по обману, подвоха не ощущала. Пришлось смириться с присутствием ангела. Нет, он, конечно, открыто не заявлялся дома к архидемонам, просто иногда пересекались. Да и от Раввины несло духом этого небожителя. И очень вскоре, этот ангел стал, казалось, неотделимой части самой Раввины. Он следовал за ней, как тень, отправлялся, куда бы она не шла. Молчаливый, покорный — до одури, очертя голову влюблённый. И в какой-то момент, стало очевидным и другое. Раввина тоже его полюбила. Это чувство пришло к ней неожиданно, быстро, неуловимо. Раввина ощутила изменения в самой своей сути. До того, ей казалось, что в холодном сердце её был один только Повелитель — её отец и создатель. Единственный, про кого она могла сказать, что любит его, что верна ему. Даже не про дядь, тёть, брата. Она любила только Азазеля. А теперь появился ещё и он. ― Галдриэл! Она налетела на ангела сзади и прыгает ему на спину. Ангел притворно закряхтел, словно она была невесть какая тяжёлая, и схватил её под колени. Раввина удобно устроилась на его спине и чуть ударила по бокам, как настоящую лошадь. Ангел в возмущении подкинул её, перебрасывая лицом к себе. Раввина обвивает его руками, ногами, довольно смеётся, и Галдриэл сам не может сдержать довольную улыбку. Так приятно видеть её счастливой. — Я победила! — крикнула она, смеясь, и ангел тоже рассмеялся, перекинул её лицом к себе, радостно улыбаясь. ― Я быстрее тебя! ― гордо заявила Раввина, складывая руки на шее Галдриэля. Пожалуй, в его шутке была лишь доля таковой. Раввина и вправду делала его… другим. Не тёмным, но порочным, она меняла его. Потому что небожитель и раньше держался так, что в нём чувствовалась опасная и утончённая жестокость. Но то, как он смотрел на неё… Его взгляд был холодный и дикий, как у волка. Ему нужно время, чтобы заметить это. Раввина часто попадает в неприятные ситуации. Те, кого она и её семья называют Первой кровью, множит и расширяет демонический мир, и не всегда эти создания послушные и кроткие, не всегда верны своим создателям и хозяевам создателей, не всегда они разумны. Первый раз, второй… Галдриэл находит развороченные тела тех, что были Раввиной. Она не любила менять оболочки, держала их долго, исцеляла, но иногда повреждения были такими сильными, что тела не подлежали восстановлению. И когда на неё нападали — не часто, но такое случалось — она оставляла их, не всегда имея возможность предупредить возлюбленного. И Галдриэл переживал ужасные часы, хороня то, что осталось от тел Раввины. Конечно, любое её тело не было Раввиной, Раввиной была её сущность, создание Азазеля… Но Галдриэл был рядом с этими телами, занимался с ними любовью. Он не мог оставаться равнодушным к ним. Они знакомы уже десять лет, когда Галдриэл решил заговорить об этом. ― Ты можешь хотя бы… Не знаю, убирать их, прятать? Мне весьма неприятно и больно это видеть. Раввина, возившаяся со своей новой оболочкой, тяжело выдохнула и закатила глаза. ― За все года это происходит только пятый или шестой раз, не драматизируй. И кроме того, они — не я. ― Я знаю, ― Галдриэл тяжело выдохнул. ― Но я был с ними. И когда нахожу их разорванными, если вообще есть что находить, я на короткое мгновение боюсь, что это ты. Мгновение короткое, да, но это каждый раз худшее мгновение в моём существовании. Раввина ничего ему не ответила, вытягивая волосы новой «себе» в длинное полотно. Она чуть улыбнулась на его объяснения и явно не собиралась ему отвечать. Галдриэл даже вроде как понял, почему — Раввина не может на это повлиять. Она воин, и она всегда дерётся яростно и свирепо, но иногда легче покинуть тело и всё. Галдриэл давно заметил, что Раввина не любила носить длинные волосы. Если у выбранной оболочки они ниже лопаток, то она их коротко стригла. Галдриэлю наоборот, не нравились короткие причёски. Когда так всё-таки происходило, и Раввина меняла оболочку, он каждый раз пытался отсрочить время, когда она отрежет их — если ему везло, и оболочка изначально была не с короткими волосами. Ему хотелось провести рукой по мягким волосам, пропустить сквозь пальцы. Раввина не разрешала ему прикасаться к её волосам. Всё-таки, в их отношениях было так много «нельзя», что Галдриэлю просто иногда хотелось уйти. Он пытался сказать об этом самой Раввине, но она лишь растягивала губы в грустной улыбке и ничего не отвечала. Галдриэл понимал, что с демоном ангел некогда не будет счастлив, но всё-таки пока он счастлив. И когда он находит её вот такой, то, чем она была долгое время — у него земля из-под ног уходит. Он не сразу всегда понимает, пустая ли это оболочка, или Раввина и в самом деле пала в очередном своем бою. Галдриэл начинал сразу же судорожно думать: он мог восстановить оболочку, он мог… А что, собственно, он мог? Галдриэл поджал губы, даже не заметив, что у него слезятся глаза. В животе всё скрутило от неприятного ощущения, его тошнило, ему хотелось плакать, ему хотелось видеть её… Поразительно, но небожитель чертовски хочет, чтобы архидемон была жива. Чтобы снова шутила с его именем, напоминала о том случае на кладбище, унизительно называла «птенчиком». Да он готов снова обработать все её раны, лишь бы увидеть её улыбку ещё раз. И когда он почти доходил до отчаяния, Раввина, словно чувствуя это, появлялась за спиной, смеялась, звала его по имени. ― Мой птенчик грустит? Её птенчик. Унизительно. Но в такие моменты ангел был готов терпеть всё. Потому что это было лишь оболочкой, и она была на самом деле жива. Её длинные светлые волосы ниспадали волнами на плечи и спину. Галдриэл вздрогнул, отвлекаясь от своих размышлений, когда понял, что она уже несколько раз позвала его и что-то спрашивала. ― Извини, я задумался, ― честно проговорил он. ― Что такое? ― Я спросила, насколько коротко отстригать, ― Раввина задумчиво провела по густым, шёлковым, прямым длинным волосам тёмно-каштанового оттенка. ― Это хорошие волосы, так что думаю, оставлю до лопаток, чуть ниже плеч. Галдриэл упрямо сложил руки на груди. ― Ты моё мнение знаешь. Он так и хочет сказать: «Не стригись, оставь их, я так люблю твои волосы», но Раввина лишь вопросительно изгибает бровь, и Галдриэл показывает чуть ниже плеч. Раввина согласно кивнула, радуясь ещё и тому, что скандала так и не случится, и снова повернулась к зеркалу. Она всё ещё называет его птенчиком, но сейчас ангел готов терпеть всё. Всё, потому что она жива. Раввина взяла в руки ножницы. Она уверена, что волосы демонов должны быть короткие, особенно у неё — влезающей в драки и любящей опасные авантюры. Ещё она устала отмывать их от крови. Она осторожно расчесала свои волосы, разделяя их на две большие пряди. Даже если они будут короткими, то аккуратными. Раввина крепче сжала ножницы и натянула одну прядь своих волос. Раздался пронзительный скрежет, когда лезвия разделились. Раввина решительно поднесла ножницы к волосам чуть ниже своих плеч. Её рука поднялась выше, и, прежде чем Галдриэл успел очередную попытку остановить её, она быстро отрезала волосы. Галдриэл находит оболочки Раввины ещё несколько раз, закапывает их, сажает на месте могилы оливковое дерево и в какой-то момент понимает, почему так тяжело. Он любил эту сущность, что занимала похороненные им тела. Он любил Раввину. Он любил архидемона. Он обожал её. Он поклонялся ей, он видел её смыслом своего существования. Любовь пришла к нему также неожиданно, как лёгкий, но настойчивый аромат весенних цветов, пробивающийся сквозь серость будней. Мир, до того серый, блеклый, грязный, вокруг показался насыщеннее. Это была словно яркая вспышка света в тёмном небе, когда Галдриэл в страшную грозу заметил луч солнца, пробивающийся сквозь плотные облака. Внутри разрасталась лёгкость, будто бы невидимый замок, сдерживающий все эмоции, внезапно распахнул все двери и окна настежь. Нежность и трепет переполняли всю сущность Галдриэла. Хотелось смеяться, но в то же время сердце сжималось от неосознанного страха — страх упустить это мгновение, этот новый и чудесный опыт. Они знакомы уже по меньшей мере десять лет, когда Галдриэл рассказал ей правду о себе. ― Небожители не должны смотреть на Землю, не должны вмешиваться ни во что. Даже когда демоны творят бесчинства… ― он чуть запнулся, видимо посчитав, что Раввина может обидеться, но ничего в её лице не дрогнуло, она только чуть улыбнулась, и Галдриэл продолжил: ― Нас это не касается. Мы чтим лишь свою святость. Галдриэл замолчал, и когда пауза слишком уж затянулась, Раввина негромко предположила: ― А ты посмотрел на Землю? ― Хуже, ― вдруг коротко ответил Галдриэл, и архидемон посмотрела на него, не понимая, что может быть хуже. ― Я сказал, что мы должны вмешаться и не позволять… не позволять вам создавать новых демонов. Сказал, что мы можем считаться с Азазелем и его семьёй — вы древнее некоторых Небожителей, но не позволять вам создавать всё новых и новых… Галдриэл, чувствуя, что начинает распыляться, замолчал и выдохнул. Раввина чуть улыбнулась и погладила его по предплечью. Она не воспринимала слова Галдриэля на свой счёт, понимала, что им как Небожителем двигало. Да и, кроме того, не всем даже в собственной семье были по душе эксперименты Первой Крови по созданию новых рас демонов. Так что она могла понять недовольство Галдриэля. Он усмехнулся. ― За мою критику решений высших рангом меня сюда и сослали. Дезориентированный, я пару дней склонялся по городу, попал в какой-то вакф для обездоленных, а едва собрался с силами и понял, что какие-то мои собственные особенные данные сохранились, и даже решил, что лучше жить так, чем лицемерить на Небесах, меня учуяли и напали те твари, ― и до того, как Раввина успела бы пошутить, серьёзно заявил: ― Но я рад, что так в итоге случилось. Раввина просияла широкой, довольной улыбкой. ― Неужели? ― хитро спросила она, зная, что Галдриэл скажет ей дальше. Он поднял руку и погладил её по лицу. Его серые внимательные глаза не отрывались от её синих, демонических глаз. ― Конечно, ― сказал Галдриэл. ― Ведь я встретил тебя. И я полюбил тебя. Он её любил. Это было настолько очевидно, настолько… правильно. Галдриэл сам удивился, как легко было признаться в этом и самому себе, и ей. Он её любил. Любил демона, архидемона. И Раввина любила его. Она чувствовала, впервые чувствовала, как сердце бьётся. Это был привычный, обычный процесс, которого она не замечала раньше, а с Галдриэлем всё ощущалось иначе. Возможно, потому что впервые Раввина подумала, что её сердце могло биться для кого-то. Не только для её отца-повелителя, но и для кого-то, кто не принадлежал её семье. И Раввина позволила себе… расслабиться. Она позволила себе любить и быть любимой. Семья закрывала глаза на её отношения с ангелом, Фрид иногда посмеивался, отец смотрел с умилением. Раввина ощущала себя счастливой. По итогу, она оказалась забывчивой. Она забыла о том, как легко развеять счастье, и как опасно забывать архидемонам о том, кто они есть. И уж чьё-чьё, а их счастье не может быть вечным, какими бы вечными не были они сами. Они с Галдриэлем были вместе уже долгих пятьдесят девять лет, когда он появился окровавленный на пороге её нового временного дома. ― Галдриэл! Раввина поймала его более инстинктивно, увидев шатающегося, окровавленного, появившегося с громким хлопком ангела. Галдриэл рухнул ей в руки, и Раввина только чудом не упала. Галдриэд кашлял кровью. Раввина, оттаскивая его к кровати, постаралась сделать вдох-выдох, собраться с мыслями, не паниковать. Демоны в целом не были склонны к панике, не чувствуя жалости, сострадания, демоны не умеют утешать, демоны не привязываются ни к кому… Но страх мгновенно захватил её, когда она поняла, что Галдриэл с трудом передвигает ногами, а его спина превратилась в какое-то кровавое месиво. Сразу появились и паника, и жалость, и сострадание, и захотелось утешить того, к кому она была так привязана… «И это я называю себя архидемоном» ― мелькнула мысль, но Раввина быстро отмахнулась от неё. Не до того было. Её руки пропитались кровью, пока она усаживала ослабленного ангела на кровать. Галдриэл посмотрел на неё ― вот смех-то! ― стыдливо, явно не радуясь, что заявился к возлюбленной в таком виде, но боль стёрла это выражение с его лица. Галдриэл вдохнул, его грудь приподнялась, и он тут же поморщился от боли. Раввина обеспокоенно присела у его ног, так, чтобы видеть его лицо, и бегло постаралась оценить серьёзность его ран. Галдриэлю, как и ей, нельзя было нанести вред человеческим орудием, но то, как ему было больно, напрягало. Раввина чувствовала его боль каждой клеточкой собственного тела. Ангел был весь в пыли, грязи, кровавые пятна на его одежде частично уже засохли и потемнели. Рубашка на спине была изрезана, как если бы его несколько раз в спину ударили кинжалом — и скорее всего, так и было. ― Что произошло? ― произнесла она чуть дрожащим голосом и приложила руку к одной из ран. Исцеление не было её сильной стороной, да и особой нужды в этом не было — те, чьё исцеление она могла бы пожелать, сами справлялись с этим — но Раввина умела быстро затягивать их, сращивать ткани, сухожилия, выпрямлять кости. Она постаралась сделать так с одной длинной, глубокой раной на лопатке Галдриэла, но едва она направила на это свои силы, рана тут же вспыхнула. Галдриэл вскрикнул, и Раввина эхом откликнулась, обжигая пальцы и рефлекторно убирая руку. Галдриэл грустно улыбнулся, превозмогая боль. ― Мои же собратья… произошли… ― с трудом проговорил он. ― Они могли бы забыть… обо мне… но это… было слишком для них. Раввина нахмурилась, а потом краска отхлынула от её лица. Она поняла, о каком «этом», что такое «было слишком для них». Она. И её роман с Галдриэлем. Небожители могли закрыть глаза на то, что изгнанный собрат живёт на земле, и он мог жить, как хотел — притворяться магом, гадальщиком, используя остатки своей сверхъестественной сущности. Но роман с демоном, с архидемоном… Это было слишком для них. Как Галдриэл и сказал. Галдриэл глухо застонал, когда Раввина снимала намертво прилипшую к коже ткань, но она делала это так аккуратно, что он хотел сказать ей, что не надо этого делать… Из горла вырвался лишь слабый хрип, а она продолжила раздевать его. Его тихие стоны и хрип Раввина не смогла пропустить мимо ушей, но она сняла с него рубашке, а потом, неожиданно, притащила виски со стаканом. Поднесла стакан к его рту и негромко проговорила: — Пей, это вместо обезболивающего. Он, с трудом, но всё-таки с её помощью, выпил весь стакан и зажмурился, боясь смотреть на своё тело. Ангел сжал руки в кулаки и закусил губу, боль, бывшая невыносимой, от алкоголя становилась терпимее. ― Что они сделали? До неё раз или два доносились слухи, страшные слухи, как небожители расправляли с неугодными братьями, которые уже были изгнаны. Но она даже представлять не хотела, что всё это могли сделать с Галдриэлем. Мужчина прикрыл глаза и негромко стал говорить. С каждым его новым словом, в Раввине постепенно гасла надежда на то, что всё случившееся можно будет обратить. Что Галдриэла ещё можно спасти. Они вырвали то, что осталось от его крыльев, вырезали на живую. Ломали его морально и физически, выжгли глаза. Кровь заливала глаза. Галдриэл видел всё вокруг в кровавом тумане. Но кричать и стонать было не в его стиле. Они наносили раны особым орудием, заговаривали раны своей особой силой. Такие ранения нельзя были исцелить, никто не смог бы. Особенно архидемон. Раввина… Раввина ничего не могла сделать. Она сидела рядом со слепым ангелом, сжимая его руку и рассказывая их прошлое. Раввина запомнила и возненавидела это чувство навсегда, до конца своего существование — чувство беспомощности, невозможности сделать хоть что-то. Она просто… просто оставалась рядом, пока её ангелу больно. Галдриэл занялся кашлем, выплёвывая собственные лёгкие. ― Расскажи мне ещё раз, ― еле слышно прошептал Небожитель, когда Раввина замолчала, нарушая повисшую гнетущую тишину, слабо улыбнувшись, и его глаза вновь загорелись искрой мимолётного быстро проходящего счастья. ― Что? ― дрогнувшим голосом спросила она. ― Расскажи про нашу… жизнь. Какой она будет, ― совсем без сил прошептал Галдриэл. Всё его существо было пропитано отчаянием, усталостью и безнадёжностью, что лишь усиливало трагический смысл его просьбы. Он понимал, кем бы не был он, какими силами не обладал бы, и кем бы не была она — ничего не изменить. Он умирал. Понимала это и Раввина. Тихий стон, похожий на вой раненого животного, сорвался с губ Раввина, но она старалась заглушить его, чтобы её возлюбленный не видел в каком она отчаянии. Всё было предрешено, хотя что-то внутри Раввина до сих пор рьяно сопротивлялась ужасной действительности, не хотело в неё верить. Глаза вновь заблестели от непролитых слёз, голос дрожал от натиска горя, что затуманивает разум, и единственное, чего хочешь в этот момент: просто выть от накатившей вновь боли и отчаяния. Раввина кое-как совладала с собой и эмоциями, что захлестнули её. И медленно проговорила безжизненным голосом: ― Мы будем самыми счастливыми. Она постаралась, чтобы голос звучал ровно и бесстрастно. Затем замолчала, вновь борясь с самой собой. Галдриэл невероятно изогнулся, застонав от боли, но всё-таки положил голову на колени Раввины. Посмотрел на неё пустыми глазницами, и Раввина не смогла подавить всхлип. Провела рукой по слипшимся от крови волосам, и Галдриэл протянул руку наугад к её. ― Потому что… ― прохрипел Галдриэл, чуть пошевелив пальцами в её коротких волосах. Раввина чуть напряглась, стараясь обратить свои силы к изменению своей внешности, и то, о чём Галдриэл так давно мечтал, произошло. Волосы Раввины стали медленно вытягиваться, почти до пят, и ангел зарылся в них лицом. Светлые пряди окрасились кровью, и хотя обычно это так раздражало Раввину, но сейчас она не могла вымолвить и слова. ― Потому что у меня есть ты, ― дрогнувшим голосом прошептала она. И вновь замолчала. Потому что на этом было всё. Эти слова — пусты. В них более не было смысла, они никогда не станут явью. Потому что через несколько минут — часов, секунд — он погибнет, и никакого «мы будем счастливы» не будет. Но никто же не запрещал им помечтать немного, верно? ― А у меня ты… ― подхватил Галдриэл. И с хрипом внезапно продолжил: ― Я хочу попросить тебя… ― Всё что захочешь, ― с улыбкой, которую он уже не мог увидеть ответила Раввина. ― Они… они хотят убить меня, ― на его слова Раввина бесшумно усмехнулась. Словно у них уже не получилось убить его. Галдриэл умер, но умирал медленно. ― Если я умру от ран, что они нанесли мне, тогда можно считать, что они убили меня, ― сказал он внезапно, словно угадал её мысли. А может, и вправду угадал. До Раввины не сразу дошёл смысл его слов. Что он хотел от неё, что хотел этим сказать? ― Сделай это ты. Вырви мне сердце. Глаза Раввины расширились. Нет. Нет! Он не мог просить её об этом. Она могла вырвать сердца кому угодно, любому существу. Но как она могла это сделать с умирающим на её руках ангелом? Нет, точно нет. Она вновь подавила истерическое рыданье, хотя слёзы крупными градинами скатывались по её лицу. ― Нет… Нетнетнетнет! Срывающийся от паники голос Раввины больше походил на несвязное бормотание. Он заставил Галдриэля вырваться из той тьмы, куда его сознание уже медленно начинало погружаться. ― Ты должна, ― Галдриэл отвёл её руку от своих волос и приложил к тому месту, где билось его сердце. Оно трепетало, как крылья колибри. ― Давай. Я… не могу позволить им убить себя… Я верил тебе мою жизнь, ― Раввина судорожно выдохнула, заходясь в приступе рыданья. Она крепко зажмурилась и часто-часто закачала головой. Быстро, настолько, что серебрение длинные сережки больно ударили её по щекам. — Теперь я вверяю тебе свою смерть, ― уверенно продолжил Галдриэл. Раввина сжала рубашку ангела в области сердца. Это было на самом деле просто. Всего лишь протолкнуть руку внутрь. Вытащить сердце и раздавить. Ничего сложного. Но почему рука так предательски тряслись? Почему архидемону не дано убить небожителю? ― Галдриэл, ― прошептала Раввина, приняв решение. Она поможет. Она сделает всё. Ради него. ― Я люблю тебя, ― сказал Галдриэл. Одним сильным движением она протолкнула руку в грудную клетку, туда, к самому сердцу. Почувствовала, как орган затрепетал в её руках, а потом вдруг спокойно замер, отбивая ровный ритм, пусть и с паузами. Раввина не смотрела на то, что делает. А даже если бы и хотела, не смогла бы: длинные волосы лезли в лицо, а слёзы застилали глаза. Галдриэл чувствовал, что для него всё закончено. И он больше не боролся с этим. Он сделал главное — он победил. Вновь. Он защитил своего архидемона, ту, кого любил. Да, пусть в этот раз ценой собственной жизни. Но так вышло. И сердце сжалось от страха. Он оставлял её здесь. Чтобы отправиться в неизвестность. Чтобы больше не быть. Никогда. И даже его архидемон, его Раввина, не могла его спасти. Не в этот раз. Прости. Медленно, стараясь причинять ангелу как можно меньше боли, Раввина вытащила его сердце. Галдриэл практически не поморщился, потому что эта боль теряется на фоне остальной. Та, которая в спине, та, которая в душе. Галдриэл чувствовал, как тёплые руки демона держат его сердце в своих руках. Так было всегда, только теперь более осязаемо. Всё теперь стало реальным. Раввина хотела раздавить сердце быстро, но почему-то помедлила. Галдриэл захрипел, желая спросить, что не так, как вдруг архидемон открыла рот. ― Я люблю тебя. На грани сознания, Галдриэл вдруг понял, что это был в первый раз, когда она призналась в этом, произнесла вслух. Что же, если ради этого надо было умереть, это не напрасно. ― Обещай, что когда-нибудь скажешь это ещё кому-нибудь. Ты не останешься одна. Ты полюбишь. Галдриэл замолчал. Раввина ничего ему не ответила, а резким движением рванула сердце, обрывая любую связь с сущностью небожителя, уничтожая саму эту сущность. Небожитель закричал в последний раз, а потом обмяк. Пустые глазницы продолжали смотреть на Раввину. Она в каком-то машинальном движении облизала свои окровавленные руки, проглотила несколько случайно попавших на язык кусочков его сердца, а потом вдруг закричала, уткнулась в дыру в груди Галдриэла, откуда и вытащила это самое сердце, и заревела. Даже не заплакала, а именно заревела. Это был дикий вопль, это крик раненого зверя. И больше не было смысла быть сильной. Она не могла заставить себя перестать плакать, унять слёзы. Ей было так больно, что если бы тысячи кинжалов пронзили её тело, то это было бы не так нестерпимо, как сейчас. Её сердце разбилось, разорвалось на части. И те, разбросанные по свету, уже не смогут собраться воедино. Никогда. Она знала это так же точно как то, что никогда больше не улыбнётся и не посмотрит на неё её возлюбленный. И Раввине больше не хотелось быть большой и храброй. Хотелось стать маленькой и незаметной, чтобы спрятаться, укрыться от всего мира. От этого самого большого горя. Проснуться бы и понять, что ничего этого ещё не было. Что это всё кошмар, сон, просто сон. И тогда бы Раввина ни на миг не отошла от Галдриэля. Она бы сделала всё, чтобы его спасти. Всё. Раввина вспоминала об этом, задумчиво поглаживая свой набухший живот, в котором росли плоды любви её и другого мужчины. Сейчас это казалось даже забавным. Она никогда не думала, что после Галдриэла сможет кого-то полюбить. Её сердце тогда разбилось. Пожалуй, это был первый раз, когда даже гордому, жёсткому Фриду было страшно за сестру. Её сердце разбилось. Она не двигалась почти до самой войны, и только волнения в мире Демонов заставили её сбросить оцепенение. Исхудавшее существо, которое было некогда прекрасной, полной жизни, красавицей. Лицо бледное, дыхание короткое и затруднённое, широко раскрытые блестящие глаза смотрели пристально и бесцельно. Она медленно умирала. Отец не мог оставить её, сидел возле неё неустанно, защищая своё любимое сокровище, неотрывно вглядывался в любимое лицо. Даже у такого, как Азазель, слёзы наворачивались на глазах при виде несчастных запавших щёк, провалившихся глаз и печати страдания на недавно ещё молодом и красивом лице. Долгое время она лежала неподвижно. Азазель несколько раз прикладывал ухо к запавшей груди дочери, стараясь уловить слабое биение отработавшего сердца. Казалось, что раздавив сердце Галдриэля, она убила саму себя. Эти три года были худшие в жизни всей семьи архидемонов. А потом она поняла, что в ней что-то изменилось. Точнее, это понял отец. Кровь небожителя изменила её суть, дополнила её, она позволила ей понять и чувствовать любовь. Раввина теперь была непросто сильным архидемоном, она была той, кто понимала и чувствовала любовь. Настоящую любовь. Как у смертных, и даже более сильную — ведь их чувства оказывались горазда сильнее. Архидемоны сильнее ненавидели, сильнее мстили, были сильнее в своей преданности и служению — а потом и любить по итогу они смогли сильнее. Поняв, какая сила скрывается в её крови, в её теле, Азазель напоил её кровью всю семью, а потом взял так много её образцов, чтобы каждые новые тела — пока Азазель не нашёл способ создать им крепкие, постоянные тела, способные стерпеть силу архидемонов, и кровь Раввины с частицами кровью небожителя, закрепилась в каждом теле. Когда случилась война, и Азазель создал им новые тела, снова напоив особенной кровью Раввины, он понадеялся, что несмотря на всю их историю, несмотря на её миссию, она сможет стать счастливой. По-настоящему. Так, как она была счастлива с Галдриэлем, а может даже больше. И она стала, стала счастлива. Иногда в её синих глазах мелькала грусть, тоска по ушедшему Галдриэлю, но в них была и любовь. Раввина восстановила своё сердце. И Азазель был готов спасти этого мальчишку, простить ему грехи отца, если это делало дочь счастливой. Поэтому, когда пришло время, она смогла полюбить Рейджи. А когда он, как и любой вампир, закрепил их связь не только через секс, но и через кровь — что в вопросе его природы было не менее, а может даже более важным обстоятельством — в его сущность проникла кровь Галдриэла. И он полюбил Раввину. Не так, как любили другие вампиры, а так, как она любила его. И то, как в теории она могла полюбить их детей. Но пока, по чисто сердечному признанию, Раввина чувствовала лишь усталость. Так или иначе, но беременность двойней, особенно двумя сильными полукровками, не могла быть особо приятной, хотя и протекала без осложнений. Бельф выделила в служении Раввине собственную дочь, и безмолвная Хель всегда была при старшей кузине. Нора не оставляла свою госпожу. Сами тётки навещали племянницу почти каждый день. У Соннелона было всё готово к её родам. Даже Фрид, обычно любивший докучать и доставать сестру, затих и вёл себя крайне почтительно с ней. Отец заходил к ней каждый вечер и сидел на краю кровати, глядя на надутый живот. Подумать только, сам Азазель сидел и гладил её живот, приговаривая, что ждёт рождения своих наследниц. У него было только двое детей, и пока только Раввина давала их семье кровное продолжение. Это почему-то особо нравилось вернувшемуся Повелителю. ― Ты готовишь что-то особенное для них? ― осмелилась спросить она в какой-то момент, и Азазель загадочно улыбнулся. ― Скорее всего, они готовят что-то особенное для нас, ― сказал он и, как самый обычный дедушка, похлопал дочь по животу, дождался двух толчков в ответ и улыбнулся ещё шире. Они вернулись в преисподнюю. Точнее, в ту часть мира Демонов, где жили до всего этого, только возвели чуть больше защит. Фрид кривился и ворчал, но Бельф сурово заявила, что это не унижение — защищать себя заклятьями, а здоровая предосторожность. Они уже однажды недооценили врага, и что получилось в итоге? Осаженный старшей тёткой Фрид замолчал и спорить больше не решался. Раввина до сих пор вспоминала довольную, гордую улыбку отца, когда он шагнул в главные ворота их замка. ― Унгеброхен. Мой добрый дом, ― проговорил Азазель и, присев, сжал в кулаке горсть земли. ― Истинный король вернулся, ― с удовольствием заметила Бельф. «Истинный король, ― подумала Раввина. ― Тогда я ― королева? Снова». Азазель посмотрел на неё, безошибочно угадывая мысли, и улыбнулся. Мир Демонов подразумевал огромнейшие территории, и не менее огромные замки, и владения разного вида аристократов. Но Унгеброхен был старее всего Мира, он стоял и стоял, его нельзя взять штурмом, и разрушать нельзя. И имя ему походило как нельзя кстати ― «Несломленный». Столько веков, столько лет, а на идеальном мраморе даже трещинки не появилось. Хотя Раввина слышала, что его не раз пытались уничтожить. Но нельзя уничтожить сердце всего Мира. Раньше, тут часто проводились балы и светские вечера, где дамы и кавалеры танцевали и вели светские беседы. Так было не только про Карлхайнце, при Азазеле тоже ― если подданые хотят, почему они не могут уподобиться людям хоть в такой мелочи. Но сейчас весь Мир Демонов затих в ожидании грозы. И хотя конкретно её никто не тревожил, беременность всё равно давалась королеве непросто. У Раввины отекали ноги, она с трудом дышала, часами подбирала подходящее положение, чтобы заснуть, её мучили невыносимые головные боли и страшная усталость, а живот вырос до гигантских размеров, а сама Раввина всё больше и больше чувствовала разрывавшую её боль. Сколько же с ними было хлопот и неудобств! Если поначалу, о появлении детей в её утробе свидетельствовали лишь улучшение аппетита и невозможность влезть в любимые платья, которые она оставила здесь, то с каждым месяцем они требовали к себе особого внимания. Специальная ваза для желчи и рвоты заняла у изголовья её кровати почётное место. Раввина, поначалу просто не зацикливающая на факте своего положения, была готова возненавидеть своих детей и поскорее избавить своё тело от этой тяжести. По ночам, Раввина, не засыпая из-за жестоких толчков в своём животе, долго лежала и думала. Любила бы она своих дочерей — а в том, что это девочки, никто не сомневался — будь рядом Рейджи? Не будь она так измотана всем навалившимся? Но время родов приближалось, Раввина всё меньше думала о Рейджи и оставленной жизни. Спать она стала всё меньше, исходя рвотой, кровью и болями. Раввина до ужаса хотела лечь и заснуть, а не лежать на спине, каждый раз содрогаясь от того, что происходит внутри. Передвигаться Раввине не советовали, да и сделать это она могла только с помощью Норы. В беременность, Раввина заново оценила преданность своей служанки. Было приятно, что рядом был кто-то, всегда готовый поддержать, помочь, успокоить. Нора постоянно твердила, что ничего страшного не произойдёт. ― Ты просто родишь двух девочек от того, кого любишь, ― говорила она, на ночь расчёсывая волосы своей госпожи. ― Часть тебя, часть него. Ты полюбишь их, когда увидишь. И они будут любить тебя. Раввине хотелось в это верить. Но вскоре, Раввине пришлось откинуть эти мысли. У неё начались первые, а от того, пожалуй, самые кошмарные в её жизни роды. Она завтракала с тётушками и кузиной. Отец был занят каким-то делом — несмотря на то, что никаких военных действий ещё не предпринималось, и даже Карлхайнц с Браем не проявляли интерес к произошедшим и ничего не говорили о возвращении Повелителя — хотя, что тут можно было сказать, у Азазеля было чем заняться. Фрид составлял ему компанию, Соннелон занимался чем-то в замке — Раввина не удивилась бы, узнав, что дядя продумывает новые способы пыток и разрабатывает новые яды, чтобы потом использовать их на врагах. Бельф позвала её, и Раввина не видела смысла отказывать тёте. К ним присоединились Абаддон, а потом пришла Хель. Младшая сестра отца была в удивительно хорошем настроении, шутила о чём-то, поинтересовалась, как себя чувствует племянница. — Это же будут девочки, ― с удовольствием проговорил она. ― Ты уже знаешь, как ты их назовёшь? Порадуй меня, скажи, что это что-то вроде… «Абаддон»? Раввина рассмеялась. Бельф снисходительно улыбнулась. ― Если вы хотите ребёнка с вашим именем — родите его, ― посоветовала Раввина. ― Не подавай ей таких идей, ― сказала Бельф. ― Двух Абаддон даже наша семья не вынесет. Абаддон оскорбленно фыркнула и обиженно замолчала, но долго дуться не смогла. Прекрасно зная собственный характер она, видимо, прикинула, каким может быть ребёнок, рождённый от неё, названный в честь неё, и сама ужаснулась. Но сказала, разумеется, совершенно другое: ― Пожалуй, и вправду не стоит. Такая, как я, должна быть одной-единственной, ― и она так гордо приподняла голову, что даже всегда молчаливая и мрачная Хель улыбнулась. Раввина внимательно наблюдала за кузиной. Хель, провидящая будущее, внимательно смотрела на Раввину, почти не отрываясь. Раввина отвлекалась на перебранки двух тёток — даже проживя рядом множество веков, две настолько разные женщины никак не могла привыкнуть к характерам друг друга. Точнее, они, конечно, уже привыкли, но частые ссоры это не отменяло. Во многом уж у них не сходилось мнение. Но когда уже и перебранка стихла, и завтрак медленно подходил к концу. ― Со мной что-то не так? ― спросила Раввина, глядя на кузину. ― Ты так пристально на меня смотришь. Бельф чуть нахмурилась, готовая, в случае чего, мягко отстоять дочь. Раввина не особо взаимодействовала со своими кузиной и кузенами, если того не требовали обстоятельства или семейный долг, не была груба. С Фридом они часто устраивали дуэли, но они напоминали дуэли Бельф и Абаддон, и особого интереса не представляли. Только Азазель порой вмешивался, когда кто-то из детей — чаще всего Фрид — переходил грань, и в ссорах читалось нечто, напоминающее оскорбление отца. Но с дочерью Бельф, и сыновьями Соннелона и Абаддон ― Велиалом и Левиафаном — у неё всегда сохранялись прохладные, но уважительные отношения. Преданные кузены и кузина никогда не ставили под сомнение авторитет Верховной Правительнице, видя в ней опору и будущее семьи, а Раввина, взамен, дарила им своё покровительство и уверенность в том, что она станет отстаивать Кроме того, им особо нечего было делить. Но вот за то время, что Хель, Велиал и Левиафан были заперты здесь, их отношения изменились. Они стали ближе к друг другу, а потом могли позволить себе задираться, ссориться, высказываться. Как поняла Раввина, Левиафан обладал характером своей матери Абаддон, и частенько задирал кузена и кузину. Сын Соннелона ещё мог как-то ответить, но Хель предпочитала отмалчиваться и просто молча смотреть в ответ. Велиал или Фрид заступались за неё, если были свидетелями злобных шуток Левиафана, Бельф призывала племянника к спокойствию, Абаддон могла наказать сына, если лично ей казалось, что тот переходит границы. Однако большую часть времени, особенно до недавного времени, Хель оставалась беззащитна перед нападками кузенов. И если она не могла Левиафану дать отпор — равному по положению, что уж можно было сказать о Верховной Правительнице. Но Раввина просто задала вопрос, не собираясь как-то обижать Хель, поэтому и на Бельф не особо обратила внимание. Хель молчала долгие пять секунд. ― Ты рожаешь, ― наконец сказала она, и её разноцветные глаза сверкнули. Раввина нахмурилась. Бельф чуть обеспокоенно подалась к ней, желая понять, как на самом деле себя ощущает племянница. У демонов были стремительные, быстрые роды, но так обычно случалось когда ситуация для родов была не совсем подходящая — Бельф так рожала свою дочь во время войны. Но у Раввины всё казалось было хорошо, за ней ухаживали, наблюдали. Верховная, казалась, была такого же мнения. Она чуть нахмурилась, собираясь уточнить, не ошиблась ли Хель… Больно стало как будто везде и сразу. Внутри что-то дёрнулось в обратном направлении. Разрывы. Переломы. Адская боль. Накатила и отступила чернота, сменившись волной боли. Раввина поняла, что не может дышать —слишком горячо в горле. Её разрывало, ломало, кромсало изнутри… Вновь чернота. Голоса, крики, новая волна боли. ― Раввина?! ― обеспокоенный голос Бельф, которая подхватила девушку, стоило ей изогнуться в неправильном виде. — Она рожает! — крикнула Нора, появившаяся из темноты, словно это не было очевидно. Словно Хель уже не сказала этого. Всегда чуткая к состоянию своей хозяйки, Тень внимательно изучила все книги, содержащие информацию о родах демонов, выслушала истории более старых слуг — тех немногих, кому повезло остаться в семье архидемонов о том, как проходили роды старших госпожей. И она понимала, что просто не будет. Изрыгая кровь, Раввина задёргалась, забилась, как на электрическом стуле. Лицо у неё было безжизненное — она потеряла сознание. Её сотрясало изнутри, спазмы сопровождались громким треском и хрустом. На долю секунды женщины оцепенели, потом Абаддон и Нора подхватили Раввину на руки и, выкрикивая слова так быстро, что их было трудно разобрать, отнесли Раввину на кровать Бельф. Та даже не подумала возникать. Хель поспешно стала зажигать всё больше свечей, и за пару минут комната стала ярко-оранжевой, словно они находились в ядре солнца. Раввину, мертвенно-бледную в ослепительном свете, оставили на кровати. Её тело билось, как рыба на песке. Никаких акушерок не было, только они. Хель и Нора суетились, подготавливая полотенца, воду. Бельф придерживала Раввину, пока Абаддон срывала с неё одежду. Когда Верховная Правительница осталась обнажённой, и дети в её животе замерли на несколько секунд, женщины успели только убрать повыше свои волосы, чтобы не мешались, и оторвать длинные рукава и юбки. Реальность была красной, Раввину словно сбивал автобус, колотил профессиональный боксёр и топтали быки одновременно. Её окунали в кислоту и распиливали на части. Тело дёргалось и извивалось. Вокруг неё суетились тёти, кузина и прислужница, но боль была настолько безумная, что можно было только кричать до срыва голоса. Что-то невероятно острое, острее любого ножа, пронзило Раввину насквозь — несмотря на боль, происходящее неожиданно обрело смысл. Так не должно было быть. Девочки могли погибнуть внутри неё. — Вытаскивайте их! — крикнула она. Почему никто до сих пор этого не сделал? — Они задохнутся! Быстрее! Бельф посмотрела на неё. Её красивое лица вытянулось, побледнело — почему всё происходит так? ― Успокойся, ― произнесла она. Абаддон, Хель и Нора, опустившаяся между ног Верховной, не могла вымолвить и слова — страх окутал всех троих липкой паутиной. Они понимали, что роды будут принимать они. Что Раввина будет рожать на их руках. Но они ожидали, что это будет происходить более спокойно, степенно, медленно. Раввина была в комфорте всё это время. Не было причин рожать ей стремительно и так болезненно. «Она думала о нём, ― поняла Бельф. ― О своём ангеле, Птенчике. Боль прошлого…» Но какая уже была разница? ― Нет! Быстрее… ― выдавила Раввина и не смогла закончить. Боль оказалась настолько сильной — и незнакомой — что Раввина с трудом шевелила языком и говорила вообще. Возможно, будь это её вторые роды, она бы отнеслась к ним проще. Но она рожала в первый раз, да и, по чести сказать, никогда на родах не была. Раввина несла смерть — ровно противоположное рождению, появлению новой жизни, и интуитивно обходила стороной и роды своих тёток, и после — двух других жён Карлахайнца. Она вообще долго думала, что её минует этот жребий. Но вот она — на родильном ложе. Служит своему отцу так, как никогда не думала. Рожает его наследников. Наследниц. ― Мы всё сделаем, ― холодно заявила Абаддон. ― Успокойся. Дыши. ― Расслабь ноги, госпожа, ― велела Нора. ― Тужься, когда я скажу. Раввина подчинилась. Свет в комнате стал заплывать чёрными пятнами, когда холодное остриё новой боли вонзилось девушке в живот. Что-то было не так, Раввина невольно начала бороться, чтобы защитить своё чрево, своего ребёнка, но Верховной не хватило сил. Лёгкие ныли, словно в них сгорал кислород. Она постаралась расслабиться, и когда слышала голос Норы — тужилась. Боль начала утихать, хотя в этот раз Раввина держалась за неё, как могла. «Пусть лучше будет больно, чем я перестану всё понимать» ― решила она. Сколько же прошло времени? Несколько секунд или минут? Боль исчезла совсем. Раввина онемела, ничего не чувствовала и не видела, зато могла слышать. В лёгких опять появился воздух, он раздирал глотку грубыми пузырями. ― Госпожа! Не засыпай, тужься! Нора? О, Нора всё ещё здесь, всё ещё пытается её спасти… «Конечно», — хотела ответить Раввина. У неё нет выбора, она не может поступить иначе. Её сердце странно трепыхнулось, и после очередной потуги, Раввина постаралась обратить внимание на него, заставить работать спокойнее, лучше. Она попыталась найти сердце, ощутить его, но безнадежно заплутала в собственном теле. Она не чувствовала того, что должна была чувствовать, всё было не на своих местах. Раввина заморгала и нашла глаза. Увидела свет. Не совсем то, что искала, но лучше, чем ничего. На белках её глаз выступили красные пятна: лопнули капилляры. ― Она не умрёт, ― услышала она голос Хель. Он звучал так, словно доносился из-под воды. ― Но, если мы ничего не сделаем, тело повредится настолько, что она больше не забеременеет. «Едва ли я захочу ещё детей» ― подумала Раввина, но мысль далась ей с трудом. ― Едва ли она захочет ещё детей, ― сказала Нора вслух, и Раввина нашла в себе силы улыбнуться ― Но это будет её выбор, ― неожиданно сурово сказала Хель. ― Мы не можем проявить халатность и лишить дочь Повелителя того, что её по праву. Мы должны всё сделать правильно. Нам нужен клинок. ― Клинок для этого не предназначен, ― отрезала Абаддон, но звучала она не очень уверенно. Раввина не сразу поняла, о чём они говорят. ― Это для дочери и внучек нашего Повелителя, ― сказала Хель всё также спокойно. ― Он поймёт… Не стыдно окропить клинок нашей кровью в такой день. Пару секунд Раввина не ощущала боли. Женщины вокруг неё молчали, Раввина могла разглядеть лишь три тёмных пятна. В ярком свете кожа Раввины казалась багровой и чёрной, а вовсе не белой. Огромный сотрясающийся живот набухал тёмно-красным. Нора схватила скальпель, но не решалась опустить его, учитывая новый появившийся вопрос. Возможно ли… ― Хорошо, ― сказала вдруг Бельф, и Нора опустила руку. ― Я принесу Хасрихтен. Только тогда, когда тётка назвала клинок, Раввина поняла, что они собирались сделать. И для чего. Хасрихтен — первый клинок, созданный Азазелем, способный убить их, должен был послужить как скальпель. В нём была сила и воля Повелителя, создавшего это Первое оружие. Это отзовётся в теле Раввины, сделает роды проще, закалит её девочек, сделает их ближе к архидемонам, чем к вампирам. И запомнившее светлое чувство единения с тем, что близко сущности, тело Раввины позволит ей потом забеременеть ещё — о чём и говорила Хель. Если использовать обычный скальпель или нож, тело, направленное на выживание и сохранение, конечно закончит процесс, но потом не будет склонно к повторению. Так что идея с клинком была удачной. Правда, Повелитель мог оскорбиться. Он создавал Хасрихтен как оружие, а его использовали как скальпель… Но и тут Хель была права — речь шла о любимой дочери Азазеля. О той единственной, кто подарила их семье продолжение. От Фрида ждать такого же не приходилось. Поэтому вряд ли Азазель будет разгневан, что Хасрихтен послужил основой для возможного создания будущих наследников Раввины. Да и кровь Раввины и её дочерей, полученная в столь интимном процессе, могла закалить и укрепить клинок ещё больше. Видимо, Бельф рассуждала также — только быстрее, чем измученная родами Верховная Правительница — и пока Раввина закончила составлять логическую цепочку, уже появилась у её ног снова, решительно сжимая клинок в руке. Нора подвинулась, недовольно сжав губы. В другое время, она бы сама приняла роды своей госпожи, ей оказали такое доверие и честь, и она готовилась к этому… Но точно не Тени держать Хасрихтен. ― Я всё равно люблю тебя, ― сухими губами прошептала Раввина. Нора посмотрела на её окровавленное лицо и потянулась за мокрым полотенцем, чтобы вытереть. ― Спасибо, госпожа, ― также тихо проговорила Нора. Бельф опустила руку, и яркая кровь хлынула из-под клинка: как будто перевернули ведро, включили кран на полную мощность. Раввина дёрнулась, но не закричала. Она не могла дышать. — Искусственное дыхание? — нетерпеливо прорычала Бельф. Хель ответила быстро, ничуть не смутившись: — Да. — Делай! Я вытащу ребёнка, пока… Снова жуткий треск, громче всех предыдущих, такой оглушительный, что Бельф с Абаддон замерли в ожидании ответного вопля. Тишина. Сведённые судорогой ноги Раввины неестественно обмякли. Нора схватила голову Раввины, чтобы та не захлебнулась в собственной крови. — Позвоночник, — в ужасе выдавила она. — Давай, живо! — рявкнула Абаддон сестре, и Бельф покрепче перехватила орудие. — Она ничего не почувствует! Хель без всякого омерзения склонилась над головой Раввины. Губы вроде были чистые, Хель приникла к ним и выдохнула в рот полные лёгкие воздуха. Подрагивающая грудь расправилась: дыхательные пути были свободны. На губах Хель ощутила вкус крови. Сердце Раввины билось неровно. После она услышал мягкий, влажный звук лезвия по коже. На пол снова закапала кровь. От следующего звука Абаддон и Нора в ужасе вздрогнули. Как будто рвалось железо. Что делает Бельф? Им доводились видеть ситуации, в которых ради спасения надо отгрызть кусок мяса от живого тела, но чтобы такое делала Бельф… Никто из них никогда не попадал в такие ситуации, а старшая Госпожа держалась крайне профессионально: она наклонилась ниже к животу Раввины, и что-то делало клинком… прямо внутри… Хель вновь содрогнулась, выдыхая в Раввину воздух. Она вдруг закашлялась и заморгала, вращая невидящими глазами, пытаясь увидеть кого-то. Абаддон всё равно не сводила с неё взгляда. Бельф прокрутила клинок, а потом резко вытащила его. Тело Верховной замерло в её руках, а потом один ребёнок плавно выкатился в руки Бельф. Женщина тут же замотала его в чистое полотенце. ― Возьми её, ― приказала она сестре, и Абаддон с готовностью схватила дочь племянницы. Вторая девочка появилась почти сразу. Раввина коротко выдохнула, прикрыв глаза. Её дыхание восстановилось, а сердце ещё работало. Все поняли: всё кончено. То, что сотрясало её изнутри, больше не в ней. Самое время слабо выдохнуть. Худшее позади. Нора не разделала их спокойствия, всматриваясь в налитые кровью глаза Раввины, но вдруг увидела, как руки госпожи слабо приподнялись. Раввина заставила свои губы шевельнуться, протолкнула пузыри воздуха наружу, превратила их в шёпот. Потом усилием воли подняла руки. — Дай… — прохрипела она надтреснутым шёпотом, — дай мне. Нора не смогла оторвать взгляд от лица Раввины. Она заморгала и наконец посмотрела куда-то, наконец увидела. Едва слышный стон сорвался с её губ. Бельф прижала тёплое тельце старшей дочери к её рукам, будто Раввина сама взяла её. Влажная кожа девочки была прохладная, на Раввина через кожу чувствовала, как по венам сгустками передвигается демоническая кровь. Наконец-то она сумела сфокусировать зрение; всё вокруг стало абсолютно чётким. Девочка часто-часто дышала. Её глаза были ещё закрыты, а лицо казалось таким напуганным, что Верховная чуть не рассмеялась. Маленькую, идеально круглую головку толстым слоем покрывали кровавые сгустки. Кожа под кровью казалась бледной, сливочной или цвета слоновой кости. ― А младшая? ― слабо просила Раввина. ― Она здесь, ― сказала Бельф, надёжно пеленая вторую девочку также, как и первую. ― Они обе в порядке. Бельф была на грани. Её всегда спокойные, холодные, равнодушные глаза сейчас метали молнии. Сжатые губы слились в одну почти незаметную тонкую нить. Изящные длинные пальцы что есть сил сжались в кулаки. ― Хорошо… ― прошептала Раввина. ― Хорошо… Девочки просто оказались слишком сильными. Они сломали ей рёбра и позвоночник. Сломанные кости проткнули органы, вызывая внутреннее кровотечение. Но часть силы Азазеля, отданная через клинок, уже начала делать своё дело, залечивать то, что нашло родным. Нора поддержала Раввину, и Абаддон отдала ей вторую девочку. Сердце Раввины всё ещё билось неровно — в груди у неё что-то глухо булькало, сердце трепыхнулось и поминутно замолкало. Оно пропустило, должно быть, не больше половины ударов. «Вся королевская конница и вся королевская рать…» ― почему-то скорбно подумала Нора, смотря на то, как Раввина всматривается в лица своих детей. Какое-то время она молчала. Девочки молчали тоже, вторая только чуть всхлипывала. Одна из них была темноволосой, другая посветлее — явно в мать. Темнёнькая девочка родилась второй, но, согласно традиции, считалась старшей — та из сестёр, кто была зачата раньше, располагалась в утробе матери глубже и потому появилась на свет последней, пропустив младшую сестру при родах. «Интересно, что о них думает сейчас госпожа?» ― подумала Нора. Сможет ли Раввина… Темноволосая девочка вдруг вскрикнула, требовательно завозившись в руках матери. Она чуть задела младшую сестру, но едва ли помещала ей — та только сонно дёрнулась. ― Тише, тише, девочка, ― сказала Раввина, вдруг неожиданно бережно закачав обеих дочерей. Она коснулась губами крошечного лба, к которой прилипли прядки свалявшихся тёмных волос. ― Всё хорошо. Ты здесь. Со своей мамой. Раввина смотрела на девочек, и Нора видела, как обжигающее чувство собственничества и жажды клубится в глубине синих глаз. Тёмненькая малышка вскинулась ещё раз и открыла глаза. Нора увидела их. Раввина замерла. На неё смотрели мутные, рубиновые глаза Рейджи. У старшей девочки были глаза её отца. Раввина предположила, что у второй будут её глаза — уж слишком малышка казалась похожей. А крошечное личико старшей дочери вдруг улыбнулось — широкой, сознательной улыбкой. За нежно-розовыми губами оказался полный набор белоснежных молочных зубов. Девочка уткнулась головкой в тёплую грудь мамы. У неё была шелковистая, мягкая кожа. И в этот момент, совершенно неожиданно и неожидаемо, Раввина вдруг поняла, что она сможет их полюбить. За это, пожалуй, тоже можно было поблагодарить её Птенчика. И Раввина вдруг представила, как она вернётся к Рейджи, к тому, кого любила благодаря её Птенчику, ляжет в его объятья и закроет глаза. Рейджи обнимет её ― свою любимую, мать своих детей. Подумает о ней: «Она прекрасна, как солнце, мой любимый воин с ревностным сердцем, с драгоценными медными прядями. У неё холодная, будто лёд, кровь и каменное сердце. У неё есть цели и собственные желания. У неё есть возможности получить всё, что она хочет, и что хотят от неё другие. Принимает боль других, а затем принимает её в себя». «Но я знаю правду, с сердцем, которое разделено на две половины, ― подумает она. ― Мне сказали, что я могу исполнить цель и уйти, но я чувствую, что из этой клетки меня не отпустят из клетки. Но я и не хочу уходить из клетки, я хотела бы просто исчезнуть… Но лёжа в его объятиях, я больше не хочу сражаться». Бурное море успокоится, ведь когда окажется она дома — они выдержат любой шторм. Становилось холодно. Раввина улыбнулась. По её щекам текли слёзы.