Colors of soul

      Где-то между строк в последних абзацах «Everything is red»...       Все, о чем сейчас думает Энни — это успеть до того, как небо заволокут тучи и холодный осенний ливень обрушится на Дистрикт.       Промозглый ветер, идущий со стороны моря, заставляет ее неприятно ежиться и плотнее укутываться в шаль, которая, как бы Энни ни хотелось, не защитит ее от холода. Поэтому Креста ускоряет шаг. Спасибо близнецам Уоттерсам, что так любят свежие сплетни и в курсе личной жизни каждой живой и мертвой души в Четвертом. Именно поэтому она знает, по какому адресу теперь живет Финник. Энни сомневается, даже боится, пустит ли он ее или, как всегда, без объяснений скажет, чтобы она уносила ноги, но шестое чувство подсказывает: сегодня должно повезти. Уж что, а бросать близких людей в беде Финник любит меньше всего.       Свет в доме Креста погас неожиданно — лампа, свисавшая с потолка на кухне, как-то странно скрипнула и позволила комнате утонуть в предсумеречном мраке; радиоприемник, который во время работы всегда шепелявил и грассировал, словно старик, переживший инсульт, замолчал. На кухне, пропахшей запахами вареной рыбы, воцарилась гробовая тишина. Лишь спустя минуту мистер Креста, чертыхнувшись, подскочил к окну и глянул на соседские дома - те были также погруженными в тьму. С одной стороны, обнадеживающе — мистер Креста уже начал переживать, что электроэнергию отключили за многомесячную неуплату долгов, и в их положении хорошо знать, что беда настигла не только их. А с другой стороны, как назло, в доме не оказалось ни единой свечи, запас спичек подходил к концу, а лампочка единственного, крохотного фонарика, говоря простым человеческим языком, сдохла. Уже поздно было идти в город, поэтому Креста договорились пойти в долг у соседей. Энни заявила, что сходит попросить свечи у друга, на что родители лишь покачали головами — они знают, что у Энни нет друзей, кроме Финника, а также нет гарантии, что он дома, — но не стали ее задерживать. В ответ Энни твердо пообещала себе, что не позволит сомнениям завладеть ей и оступиться. Она пойдёт к Финнику. Она постучит в его дверь. Она спросит у него о чертовых свечах. Она поговорит с ним. Энни твердит эти слова, как мантру, всю дорогу, пока ноги не приводят ее к дому вида шикарного особняка.       Она видела этот дом только снаружи, но одного взгляда на два этажа бежевых стен, белоснежные рамы с пластиковыми окнами, крыльцо с пристройкой цвета слоновой кости и миниатюрный тропический сад вокруг Энни хватило, чтобы понять: будь она на месте Финника, она бы забыла все улицы и дороги Дистрикта, потому что не покидала бы этот клочок земли.       Энни поднимается на крыльцо и внезапно забывает о своем пунктике по поводу сомнений, позволив им одолеть ее. А вдруг Финника все же нет на месте? Вдруг он опять в Капитолии? Вдруг ее путь был напрасен? Хватит думать об этом! Ты постучишь в дверь. Он окажется дома. Он откроет дверь. И ты с ним поговоришь. Слышишь, Креста? Ты с ним поговоришь.       Энни набирает полную грудь воздуха и стучит. Сначала тихо, неуверенно, а потом чуть громче и чуть настойчивее, пока наконец до нее не доносится звук таких до боли знакомых и до боли родных шагов.       ***       Финник слышит, как некто по ту сторону двери зовет его стуком, и устало вздыхает. Ну кто на этот раз? Журналисты? Телевизионщики? Или фанатки-подростки, узнавшие, что его поезд не более, чем час назад прибыл на станцию, наплевавшие на ухудшающиеся погодные условия и решившие осадить его дом, лишь бы попросить автограф или — бывают и такие смелые — невинный поцелуй? Одэйр знает лишь одно: все, что он сейчас хочет — это упасть лицом в подушку и проспать хотя бы до рассвета, не увидев ни одного кошмара. Ладно — просто упасть и проспать, ибо, взглянув на последнее требование, Морфей бы решил, что он зазнался. Сперва Финник просто решает игнорировать дятлов, долбящих в его дверь, но когда стук усиливается, становится более агрессивным и более самоуверенным, он сдается, отставляет чашку с остывшим чаем и поднимается с кресла. Идет в прихожую, параллельно глянув на себя в зеркало, чтобы убедиться, что улыбка не вышла слишком вымученной, щелкает замком, тянет дверь на себя…       …и замирает, становясь бледным, как мел.       — Что ты, черт возьми, здесь делаешь?! — Финник таращится на Энни глазами, полными лютого параноидального страха.       Энни от неожиданности отскакивает он него, но выдерживает его красноречивый взгляд, через силу и боль от ноющей раны на сердце, но придает своему лицу холод ледяных пустынь и сразу переходит к делу.       — У тебя есть свечи? Или спички? Что-нибудь?       Теперь к страху добавляется недоумение.       — Зачем? — Одэйр вскидывает бровь.       Энни морщится, поджимает губы, смотрит ему за спину и язвительно отвечает:       — Может потому, что отключили электричество? У тебя смотрю, тоже лампы не горят.       Ее заявление, как ураган, сбрасывает тяжелый груз с плеч Финника и дарует ему благословенный глоток воздуха. От пережитого всего мгновение назад ужаса он забыл, что первое , что бросилось в глаза, когда он вернулся из очередной поездки, — отсутствие электроэнергии и невозможность заварить свежий чай, в результате чего пришлось пить потерявшую за несколько дней апельсиновый вкус заварку, в которой даже сахар не размешаешь. А еще он и думать забыл, что лишившись источника питания, многочисленные армады камер и маячков в его доме временно заснули. Впервые за почти полтора года за ним не наблюдают зорькие глаза Капитолия. Осознание происходящего вызывает на лице Финника улыбку — самую искреннюю за последнее время. Она смущает Энни, но лишь на долю секунды.       Потому что это — улыбка того самого Финника, которого Энни знала до игр. Улыбка того Финника, тоска по которому каждый поедала ее, словно моль завалявшийся в шкафу свитер. И Энни умоляет, чтобы этот момент, когда она снова видит его, прежнего, продлился как можно дольше.       Финник открывает дверь чуть шире, позволяя ей наконец войти.       — Поищем.       ***       Энни не делает резких движений, не говорит первыми пришедшими на ум фразами, отмахивается от желания пойти на поводу у спонтанных решений, даже дышит тише и осторожнее. Она боится — стоит ей сделать что-то не так, и Финник исчезнет, снова уйдет в себя, оставив снаружи лишь оболочку — серую, неулыбчивую, неразговорчивую. Плечи Энни подрагивают от волнения и плохо скрываемой радости, а сама она чувствует, что прямо сейчас готова отрастить крылья и медленными, плавными рывкам пуститься ввысь, к небесам, чтобы парить над миром, танцевать вместе с чайками, прыгать по мягким и пушистым, словно вата, облакам, и летать, летать…       — Энни, могу я тебя кое о чем попросить? — Энни, совершенно не замечая прозвучавшей в его голосе тревоги, кивает.       — Ни о чем не спрашивай. Пожалуйста.       …и летать до тех пор, пока не раздастся выстрел из охотничьего ружья и пуля не прошьет грудь насквозь, заставив Энни безвольной мертвой птицей со стремительно линяющими крыльями упасть вниз, с огромной высоты, навстречу камням, тянущим свои острые когти навстречу небесам. Энни чувствует всю боль падения, слышит треск своих костей и начинает задыхаться, осознавая запредельную близость бога смерти, чей пустой лик не отражается в отполированном до блеска обушке косы и скрыт под драным черным капюшоном; она слышит его дыхание, его злорадный смех и слепеющими глазами видит, как он довольно потирает костлявые ладошки и делает один-единственный замах своим вершающим жизнь человеческую орудием…       Энни вздрагивает и немного виновато смотрит на Финника, понимая, насколько глупа, раз позволила себе наивно думать о том, что ей удастся с ним поговорить и узнать, что с ним происходит. Финник окружил себя стеной, в которую Энни, как безумная, стучит и стучит, безуспешно пытается ее снести, а в результате только разбивает кулаки в кровь и срывает голос, пока кричит, мечтая, что он ее услышит.       Тишина оглушает сильнее воплей ликующей толпы, и в мыслях Энни уже затыкает себе уши, сгибается пополам, падает на колени и кричит. Взглядом она старательно ищет даже самую хрупкую, самую мелкую спасительную соломинку, за которую можно зацепиться…       И находит.       — Совсем ни о чем? — ее голос немного дрожит, но она на удивление быстро овладевает ситуацией и, надеясь, что не вымученно, улыбается. — А я как раз хотела спросить, не хотят ли твои костюмеры, чтобы ты подцепил воспаление легких.       Энни кивает на неприлично глубокий вырез его туники — практически до пупка. Финник, несмотря на то, что никогда не отличался ярко выраженной стеснительностью, стягивает края выреза и искренне полагается на кухонный полумрак — что из-за него не видно, как густо покраснели его щеки. А когда Энни начинает смеяться, Финник смеется вместе с ней и пускает шутку о том, что примерит на себя образ следователя и допросит «одержимых левыми мыслями» костюмеров. Напряжение, повисшее в воздухе, ослабло, и дышать стало как будто легче, свободнее, всласть.       Они говорят на отвлеченные темы, пока проверяют ящики кухонной стенки на предмет наличия свеч и спичек. Энни спрашивает, как давно он ходил в Байкал, и говорит, что старуха Лейс скучает по нему, а бард Воробей веско напомнил, что в тринадцатилетнем возрасте Финник обещал спеть с ним дуэтом, чего так и не сделал. Она рассказывает о том, как совсем недавно ее отцу попалась крупная рыба, за которой он охотился три дня и две ночи, потеряв нож и гарпун, но донести добычу до пирса ему не удалось, так как акулы не оставили даже потрохов на костях*; мистер Креста сохранил только длинный меч, венчавший рыбью морду — если не пригодится, то будет память о достойном сопернике, объяснил он свой поступок. А еще она поведала о том, как младший Уоттерс, увидев под своим прилавком мышь, по-девчачьи завизжал, от страха прыгнул брату на руки и заставил Байкал взорвался смехом. (Финник, представив эту картину, захохотал). Энни о многом рассказывала, в то время как Одэйр в основном комментировал и ни словом не обмолвился о том, что в его жизни интересного произошло. Кресте не нравилось его недоверие, но ведь и она о многом умалкивала, в основном о плохом. Например, она не спросила, знает ли он, что старая миссис Кэм скоропостижно скончалась, не спросила, знает ли он, что рабочим до минимума сокращают заработную плату, а тех, чей возраст перевалил за сорок пять, увольняют, так как считают их уже не такими дееспособными, как раньше, и берут на их место молодых и полных сил. И, естественно, она не рассказала о том, в какой глубокой финансовой яме оказалась ее семья. Никто не хочет делиться плохими новостями. Быть может, поэтому Финник молчит?       Свечей на кухне не оказывается. В гостиной, в кладовке и в ящиках в прихожей — тоже.       — Ты настолько занят, что до сих пор не удосужился изучить свой дом? — шутит Энни, сама того не подозревая, что затрагивает болезненную тему для разговора. Но Финник не обращает внимание на подобную мелочь и, все также сводя к шутке, пожимает плечами и невинно улыбается.       Как раз в тот момент его посещает одна мысль, из-за которой он возвращается в прихожую. Энни слышит, как он открывает один из тумбочных ящиков и перебирает находящиеся в нем вещи, как будто что-то ищет.       Финник возвращается с двумя карманными фонариками.       — Есть еще одно место, где мы не смотрели. Если и там не окажется, то я имею право пожаловаться на то, что победителей по каким-то причинам не снабжают свечами и спичками, вынуждая замерзать в кромешной темноте.       ***       Меньше всего Энни ожидала увидеть в доме подвал. Нет, она знала, что в домах, подобных этому, подземные комнаты не являются редкостью. Просто была удивлена. И немного напугана. Потому что подвалы у нее всегда ассоциировались с чем-то таинственно-устрашающим, наводящим ужас и заставляющим трепетать. Финник вытаскивает защелки из покрывшихся пылью металлических петель и откидывает дверцу. Одного взгляда на идущую глубоко вниз бетонную лестницу хватает, чтобы Энни покрылась мурашками и испуганно отступила на шаг назад.       — Ты уверен, что там безопасно? — срывается с языка девушки, плотнее укутавшейся в шаль.       Отчего-то Финник вспоминает тот день, когда Энни осталась у него с ночевкой и они до полуночи смотрели какой-то старый фильм в жанре ужасов. Он был о том, как один университетский профессор и группа его студентов ставили ряд экспериментов на сумасшедшей девушке, которая, после того, как они неосознанно подвели ее к грани безумия, становится эпицентром необратимых мистических явлений. Финник заявил тогда, что от хоррора одно название, и фильм наскучил ему уже минуте на двадцатой, и досмотрел он его лишь потому, что Энни сделала замечание по поводу того, что один из актеров похож на него**. Одэйр зевал на протяжении всего просмотра, в то время как Энни несколько раз закрывала глаза от испуга, а на некоторых моментах даже пряталась под одеялом. Из-за излишней впечатлительности Энни Финник ближайшие пару не оставлял возможности пошутить над ней и в каждую увиденную им куклу он тыкал пальцем и называл ее Иви. Он помнит каждое событие, так или иначе связанное с Энни, и собирает из них альбом, который просматривает всякий раз, когда жизнь начинает казаться ему безрадостной и бессмысленной.       — Вряд ли бы я был сейчас жив, будь этот подвал хоть капельку опасным, — усмехается Финник, про себя отмечая, насколько темен его юмор и что было бы лучше, если бы подвал действительно был не таким уж безобидным, ведь тогда его страх перед собственным домом не казался бы таким абсурдным.       Он опускается на одну из верхних ступенек и протягивает Энни руку. Она колеблется и нервно переминает с ноги на ногу. Финник с наигранной усталостью закатывает глаза и говорит:       — Не знаю, утешит тебя это или нет, но в моем кармане складной нож.       Энни с подозрением морщится, но все же принимает его руку.       — Да будет тебе известно, у девушек могут возникнуть сомнения, если они вдруг окажутся в забытом миром подвале в компании парня с ножом в кармане.       — Если ты знаешь другой способ пригласить девушку в забытый миром подвал на романтические поиски парафиновых свечей, я весь во внимании.       В подвале оказывается холодно, пыльно, темно, но, к облегчению Энни, совсем не страшно. Просто много коробок, ящиков и сейфов самых разнообразных материалов — уж в одном-то из них должно найтись то, что они ищут.       Они пускаются во все тяжкие… поиски свечей и спичек.       Под руки им попадалось все, что угодно — газеты и журналы от пяти- до семидесятилетнего срока давности, старинные книги, многие из которых, кажется, повидали еще прошлый мир, мебель — сломанная и просто ненужная, елочные игрушки и сама елка — искусственная, здорово помятая от долгого лежания без дела… все, кроме чертовых свечей и спичек. Финник начал жалеть, что не переоделся из ничего не скрывающей туники в обычный свитер. Энни же, в отличие от него, не возмущалась, ибо ей нравилось, когда выпадала возможность покопаться в старых вещах.       В одном из металлических ящиков Финник находит с десяток стеклянных бутылок с золотисто-коричневой жидкостью, похожей на коньяк. Почему-то он вспоминает ментора из Двенадцатого, которого редко, если почти никогда, видел трезвым. Он рефлекторно-быстро закрывает ящик, поймав себя на противной мысли, что позднее спустится сюда еще раз.       Энни наконец находит свечи и спички — в двух из множества здесь находящихся деревянных ящиках — и зовет Финника. Себе он берет и того и другого по две штуки, а затем обращается к Энни, что она может взять столько, сколько потребуется. Она отдает ему свой фонарик и просит посветить.       Пока она набирает свечи, Финник втихомолку любуется ей и отмечает, как она изменилась за последние полтора года. Черты лица обострились, исчезла детская припухлость, четко вырисовывались линии плеч, груди и талии. Так странно было осознавать, что перед ним теперь не маленькая девочка, рыдавшая из-за разбитых коленок, а взрослая, неизменно красивая девушка. Девушка, которая не перестает верить в него и ему несмотря ни на что. Девушка, которая всего лишь хочет знать, что с ним происходит.       И он бы рассказал ей, не утаив ни единой, даже самой незначительно детали, если б мог, если б они не вселили ему страх перед откровенными разговорами с самыми близкими для него людьми и выставлением на обозрение своих истинных эмоций и чувств.       — Эй, ты чего вытаращился, как рыба? — усмехается Энни, перехватив его пронзительный взгляд.       Финник словно просыпается и начинает часто-часто моргать. Они оба замирают. Расстояние между их лицами — всего ничего, они почти соприкасаются лбами. Он понимает, что всего, чего ему сейчас хочется — поцеловать ее. Хотя бы один раз. Чтобы был и второй, дорогой сердцу поцелуй, воспоминания о котором не приносили бы отвращения, а лишь радость от того, что это случилось именно с ним. Но назойливый страх того, что даже отсутствие питания для средств прослушки не мешает глазам столицы наблюдать за ним, заставляет его отстраниться.       Энни смотрит на него явно оскорбленная. Он хочет сказать, что это не то, о чем она подумала, но в итоге молчит, пока его взгляд не цепляется за одну деталь.       — Не холодно ли на улице в одной шали?       Креста не отвечает, и шестым чувством Финник начинает понимать, почему она с такой злостью говорила о понижении и задержке зарплат рабочим и такой горечью о потерянном улове отца.       А Энни не знает, чего больше — боли, злости или сожаления о том, почему Финник даже не удосужился спросить ее об этом.       — Энни…       — Мы справимся, — Энни поднимается с колен и припускает по направлению к лестнице прежде, чем он что-либо успевает сказать.       ***       Финник складывает собранные Энни свечи и коробки со спичками в мешок, на дно которого положил несколько шоколадок, зная, как она и ее мать любят сладкое. Креста пытается отказаться, но Финник настаивает.       — Не отказывайся. Эрения все равно пригрозила мне, что, если я хоть чуть-чуть переборщу со сладким и на лице выскочит хоть один прыщ, она устроит мне такие пытки, что арена покажется курортом, — при цитировании стилиста Одэйр настолько убедительно попискивает, что кажется, будто чопорная дама с вечно меняющимся цветом волос никуда и не уезжала.       Энни смеется, радуясь, что сегодня Финник такой словоохотливый и забавный, как прежде, да только теплится обида от несостоявшегося поцелуя и понимания того, что он все равно ничего ей не расскажет.       В какой-то момент Энни не успевает уследить за собственным любопытством и с языка срывается злосчастный вопрос:       — Так как там… на арене?       Финник замолкает и отводит взгляд. Энни не ждёт, что он ответит, но он отвечает — коротко, емко, правдиво:       — Страшно.       Энни уже рядом с дверью, готовится уйти, понимая, что на улице стемнело, а родители дома заждались, как Финник, бегло взглянув на ее шаль, в некоторых местах поеденную молью, останавливает Кресту. Он снимает с вешалки надетый всего раз светло-серый дождевик и протягивает его Энни.       Она колеблется лишь мгновение и надевает на себя дождевик. Учитывая ее нездоровую любовь к верхней мужской одежде и тот факт, что воротник пахнет Финником и совсем немного — фабрикой, он ей приглядывается. Она вспоминает одну из их совместных прогулок — к полудню похолодало, а идти домой за кофтой было далеко, и Финник одолжил Энни свою фланелевую рубашку. Она так и осталась у нее, и теперь, каждый раз, когда тоска о нем брала верх, Энни надевала ее на себя и с задумчиво-печальным видом поглаживала синюю в зеленую и тонкую желтую полосу клетку.       — Я обязательно верну его.       Финник снова улыбается и впервые за очень долгое время боль в скулах приносит ему удовольствие.       — Оставь себе. Насовсем. Он тебе идет, — Одэйр замолкает, стараясь удержать в памяти картину — усмехающаяся Энни в светло-сером дождевике, в котором поместилось бы две таких, как она, не подозревающая о заначке во внутреннем кармане, более, чем скромной по сравнению с месячной долей выигрыша, но однозначно поможет семье Креста расплатиться по всем долгам и хотя бы две недели позволить себе не переживать о продуктовых запасах. Когда она придет домой и найдет заначку, Энни поймет — это одновременно помощь, извинение и обещание того, что, когда найдутся силы, он не станет утаивать правду.       Он провожает Энни до крыльца и после долго смотрит ей вслед.       — Осторожнее, Финник, — слышит он старческий голос за спиной и оборачивается. С соседской лужайки седовласая Мэгз Флэнеган не сводит с него пристального взгляда.       — Ты же знаешь, что случается с теми, кого ты любишь. Когда их не станет, чувства, которые ты к ним испытывал, сведут тебя с ума.       Мэгз немногим больше семидесяти, и Финник не знает другого человека, на которого бы он взглянул и подумал о том, как много же он прожил, как много увидел и как много узнал. Первые пять лет жизни она провела в старом Панеме — ничтожно мало, но, когда она рассказывала о прошлом, оказывалось, что этого достаточно. Истории о старом Панеме Мэгз преподносила в виде сказок. Очень недостоверных сказок. Растолкуй она, как все было на самом деле, ей и ее родным пришлось бы несладко. И только от Финника, как от своего подопечного, взяв с него слово о неразглашении, она не скрывала правду, лишь бы хоть кто-то из новых поколений знал одну простую истину — раньше было лучше.       Одэйр, не сводя глаз с пригорка, за которым только что скрылась Энни, неторопливо, растягивая слоги, отвечает:       — Это был первый и последний раз. И единственный, когда повезло и ей, и мне. Мы слишком давно друг друга знаем, поэтому я не мог оставить ее в беде. А учитывая последние полтора года, я… — он спотыкается на середине своего монолога и напрягает память, чтобы подобрать нужное слово. — Ну… Я словно в долгу перед ней.       Мэгз испытующе смотрит на него — совсем как учитель на ученика, который никак не может вспомнить следующую строку в стихотворении. Одэйра передергивает, он устремляет взгляд в вымощенную гравием дорожку под ногами и начинает говорить на отвлеченные темы. Неважно, какие именно, лишь бы тишина не давила на плечи.       — Ты слышала, что мистер Креста не так давно чуть было не поймал рыбу-меч? Правда, акулы съели ее до того, как его лодка прибыла на пирс. А еще в Байкале, кажись, грызуны завелись, как думаешь, может, направить туда парочку пестицидов? Ну, чтобы они не испортили товар и не лишили людей заработка. Кстати, не кажется странным, что даже в домах победителей нет электричества? Как думаешь, может, это что-то за пределами Четвертого? Что-то в Пятом, например…       — Финник, — Мэгз прерывает его болтовню на почве нервозности и он замолкает.       Он ждет, что она зачитает ему лекцию, совсем как во время его обучения в академии. Один из уроков, которые во время обучения должны были усвоить будущие профи, звучал так: заморозь свои чувства, иначе они станут твоей погибелью. Это был единственный урок, по которому Финник слыл двоечником. Теперь, когда он уже давно не ученик, он об этом жалел. Финник мастерски орудовал трезубцем, умело плел сети и ловушки, на зубок знал все основы и хитрости выживания в диких условиях, но сейчас он понимает, что от этого нет и не будет никакого толка, пока он не расстался со своими чувствами, которые, как тонны кирпичей, тянут его вниз.       К счастью, Мэгз не только победительница и ментор не одного поколения профессионалов, но и человек с большим сердцем. Она не учила Финника умерщвлять свои чувства. Она учила его справляться с ними, чтобы они не убивали ни его, ни окружающих. И Одэйр всякий раз думает, что подвел ее. Не усвоил урок, не сдал экзамен. Всегда, когда он встречается с ней взглядом, он не может отделаться от назойливого стыда, на пару с желанием провалиться сквозь землю преследующего его день за днем.       Мэгз, словно была Финнику родной бабушкой, обхватила сморщенными ладонями его лицо и поцеловала в лоб.       — Я просто не хочу, чтобы потом ты убивался из-за этого.       Финник знает ответ, но все равно спрашивает:       — Из-за чего?       — Из-за того, что из-за твоих чувств может пострадать кто-то другой.       С неба упало несколько холодных серых капель. Финник надеется, что Энни успеет дойти до дома прежде, чем начнется ливень.